Птицын не видел, но ясно осознавал присутствие сонма небесных сил, скользящих вдоль креста и перпендикулярно к нему. Это были ангелы, Богородица в вышитом и прозрачном серебряном платке-шлейфе, испещренном сверкающими, пульсирующими звездами. Преобладали черные и белые цвета, но такой интенсивности и красоты, что Птицын, прижав колени к груди, испытывал невыразимую радость, восторг, праздничное ощущение невероятной, всепоглощающей гармонии.

Странность была в том, что он не видел ангелов и Богоматери. Это были не зрительные образы, а скорее вдохновенные интеллектуальные озарения. Просто видение креста требовало хоть каких-нибудь знакомых форм выражения: изображения на иконах могли дать очень приблизительное представление о силе и глубине радости, для которой больше не существовало границ, которая охватывала собой все бытие, в подлинности и смысле которого теперь не оставалось сомнений. Распахнутые ворота Того мира вобрали в себя этот. Ни образы, ни слова, ни картины не могли выразить суть видения. Нет языка, чтоб описать подобные переживания.

1.

Железнодорожная платформа "Ивантеевка-2", где они встретили девиц, была в двух шагах от дома Лунина. Миша зазвенел ключами, открывая квартиру, - сбоку, из соседней квартиры, высунулась голова соседки (народ не дремлет). Верстовская и Лянечка дружно сказали: "Здрасьте!" Дверь сразу же захлопнулась. О чем могла подумать соседка? Ответ очевиден, решил Птицын: "Кобели шлюх привезли!"

– Моя прапрабабушка была двоюродная племянница Элизы Воронцовой, возлюбленной Пушкина. Элиза Воронцова на самом деле урожденная княжна Потоцкая, польская княжна. Во мне польской крови на три четверти, на четверть - еврейской, по отцовской линии, и еще на четверть - русской, - Лянечка, развалясь в кресле, рассказывала о том, что Птицын уже тысячу раз слышал. Есть люди, которые всегда говорят одно и то же, и каждый раз уверены, что говорят это впервые. Большие очки и пучок со шпильками напоминали Птицыну учительницу русского языка, диктующую детям словарный диктант.

– В тебе крови на пять четвертей!
– ядовито отметил Птицын. Во все время ее речи он просматривал газету "Советский спорт".

– Тебе не интересно?
– осведомилась Лянечка.

– Нет!

На стуле, у книжных полок, касаясь затылком книг, сидел Лунин и глядел в потолок. В зубах у него торчала сигарета, в руках он сжимал рюмку вермута.

Верстовская угнездилась на кресле, поджав под себя правую ногу в белом носочке, а другую выставив наружу острой коленкой. На ручку кресла она поставила бокал с вермутом. На безымянном пальце левой руки Верстовской было надето золотое кольцо с приподнятой головой змеи. Птицын вспомнил, как однажды она завела его в пивной бар на Таганке. К ним подошел какой-то молодой хлыст с серьгой в ухе, бросил на стол кольцо и сказал: "Семьдесят рублей! Не интересуетесь?" Верстовская, к большому удивлению Птицына, купила кольцо, но тогда не надела его, а спрятала в сумочку.

Птицын краем глаза, из-под газеты, наблюдал за Верстовской: она облачилась в свитер и синий джинсовый комбинезон с бретельками и напоминала Птицыну крота-строителя из мультфильма. Тот ловко орудовал мастерком: бросал раствор на кирпичи, под ритм работы напевая песенку ударника. Кирпич за кирпичом - и стена готова. Верстовская скорей из разрушителей.

Попробовав вермута, все сошлись на том, что, хоть он и итальянский, но гадость страшная и больше подошел бы как средство от клопов. Лянечка и Верстовская сразу закурили. Миша поднес спичку к Лянечкиной сигарете. Она прикрикнула на него:

– Сначала чужой даме, потом - своей.

Лунин завел "Пер Гюнта". Птицыну эта пластинка мешала: она казалась ему слишком нервной.

Верстовская сбросила с плеч лямки комбинезона и резко через голову сняла серый свитер, оставшись в синей водолазке под комбинезоном. Закинув за голову правую руку, она слегка покачивалась на кресле в такт музыке. Вокруг под мышки на ее кофточке расплылось круглое пятно пота.

Птицын принес на тарелке с кухни две копченые ставриды. Верстовская фыркнула. Обескураженный, он унес ставриду назад. Он ходил туда-сюда, делая кофе или пытаясь накормить гостей, отказавшихся есть. В один из его приходов Лянечка с Верстовской играли в города:

– Армавир.

– Рига.

– Актюбинск.

– Кутаиси.

– Ивантеевка, - проходя мимо них, огрызнулся Птицын.

Птицын посоветовал им сыграть в крестики-нолики: тоже интересная игра. Он уселся на стуле с обиженным видом и опять взялся за газету. Лунин по-прежнему курил и смотрел в потолок.

– Что же вы нам расскажете интересного?
– осведомилась Верстовская.

Молчание на этот раз было долгим. Никто не хотел его прерывать. Птицын зевал. Лянечка лукаво улыбалась, всем видом показывая, что она-то отлично знала, что так будет. Верстовская курила.

– Мы напряженного молчанья не выносим! Несовершенство душ обидно наконец, - Лунин сел на своего любимого поэтического конька, и Птицын понадеялся, что, может быть, идиотизм сдвинется с мертвой точки.

– Вы профанируете мои идеалы Вечной Женственности!
– заорал Миша, подпрыгнув на стуле.
– И вообще я очень ранимое существо, а вынужден из-за вас надевать на себя раковину... без жемчужин. Я идеалист, а вы делаете из меня циника. Вы не понимаете мою тонкую душу... Вы грубые существа...