Шрифт:
Наконец, красный и запыхавшийся, Птицын появился.
– Извини, идиотская ситуация: такси сломалось... Лопнуло колесо. Прямо у Ясенево, километрах в пяти от ее дома... На дороге пусто. Фонарей нет. Темень! И мы кукарекаем.... Минут сорок менял, скотина. Он меняет, а счетчик тикает... Мы сидим рядом с Верстовской. Молчим. А счетчик тикает. Семь рублей. Восемь. Вдруг раз - она взяла и пересела вперед, к таксисту. Я сижу сзади, она - спереди. Всё молчим. Шофер домкратом поднял бок... открутил спущенное... А счетчик тикает. Двенадцать... тринадцать! Мы молчим. Короче, доехали, заплатил таксисту 13 рублей... и еще я сказал: "Спасибо!" Интеллигент проклятый! Правильно Ленин ненавидел интеллигентов!
Они сели в поезд.
– Таких идиотов, как мы с тобой, поискать!..
– продолжал Птицын.
– Вместо того чтобы дать им пинка под зад, мы взяли такси, поехали провожать... этих подлецов... Редкие болваны! Знаешь, что сказала Верстовская, когда я ее довез наконец?
– Ну?
– "Спасибо"! Представляешь?
– Вежливая, - хмыкнул Лунин.
– Еще какая! Скажи еще: "учтивая"!
– Птицын закипал.
– Я ей тоже вежливо: "Не за что". Она чуть-чуть улыбнулась - и опять мне: "Давай кончим эту мочалку?" "Мочалку"! Подобрала словечко! Ночами бессонными думала!.. "Мочалку"!
– А ты?
– Что я? "Давай!" - говорю. Она, видно, думала: вот, мол, взвоет как белуга, грохнется перед ней на колени и давай прощенья просить: "Леночка! Душечка! Позволь боготворить тебя издалека? На расстоянии... Следы ножек твоих целовать буду..." Или: "Выходи за меня замуж! Жить без тебя не могу! Умру, если не пойдешь!" Чёрта с два... От меня не дождется!
Птицын впал в бешенство. Задели его гордость. Тут уж держись!
– Я забыл спросить, - вклинился Лунин, пытаясь слегка сбить Птицына с его "пунктика".
– А что вы там делали с Верстовской за перегородкой?
– Где?
– не понял Птицын.
– Да у меня! В Ивантеевке.
– А-а... Да ничего не делали... Я схватил ее на руки, очень аккуратно донес, выложил на диван, стал сбрасывать помочи с ее комбинезона... Она руками пихается... и коленями... Знаешь, как "велосипед" делают... упражнение такое... для пенсионеров... Вот она примерно то же делала. И смотрит как мышка-норушка. Ну я ее и отпустил. Вообще, я ничего и не хотел, если честно... и не собирался ничего делать... Просто стало противно. Они меня разозлили... эти две бабы... подлые... Притом что я абсолютно все контролировал.
– Мы когда с Лянечкой ехали, она кивнула на афишу: "Смотри: кино... "Люби, люби, но не теряй головы" - называется... Передай Птицыну".
– Знаю. Югославское. Вот стерва! Что она еще обо мне говорила?
Птицын был не только самолюбив, но болезненно мнителен.
– Ничего не говорила больше.
– А о Верстовской?
– Тоже. Мы тихо-мирно проехались по центру... Она там что-то себе бормочет про Цветаеву, про Джона Фаулза. Как радио... "Спокойной ночи, малыши"... А мы с шофером курим. Я смотрю в окно... И мне хорошо. Люблю кататься в такси.
– И прощались вы "тихо-мирно"?
– Разумеется. Что нам, собственно, делить? Я говорю: "Извини, если было скучно".
– Рыцарь!
– хмыкнул Птицын.
– А она: "Всё отлично...
– продолжал Лунин.
– Я славно отдохнула! Мне было интересно".
Птицын экивоками и намеками поведал Лунину о своем открытии в ивантеевском сортире. Миша долго ничего не мог понять. Когда же до него дошло, он присвистнул:
– Это что же... получается, они такие мерзавцы?
– Почему?
– не понял Птицын.
– Если сговорились... Лянечка, допустим, звонит Верстовской: "Так, мол, и так". Та - ей: "Не могу. У меня сейчас такое положение интересное. Я не в форме".
– "Ну и отлично! И у меня то же самое".
– Это кто, Лянечка, говорит?
– смеясь, переспросил Птицын.
– Ну да, - подтвердил Миша, валяя дурака.
– "Не беда, - говорит.
– Они все равно ничего не могут. Развлечемся!"
– Едва ли они сговорились, - улыбнулся Птицын.
– Тем более вслух обсуждали такие вещи. Хотя кто их знает... Обидно, что мы с тобой совершенно ничего не продумали... не просчитали ни одного варианта... Положились на русский "авось"! Лопухи!
Лунин задремал. Птицын тоже прикрыл глаза.
ГЛАВА 11. БАБЫ.
1.
Птицыну привиделась ось Земли, и сама Земля в наклонном положении, насаженная на эту ось, как блин на вилку, медленно, будто со скрипом вертелась на оси.
Птицын понимал, что дремлет, и что едет в поезде в Ивантеевку, и что смотрит сон. Он был уже в больнице, в белом халате, со странной диспропорциональной головой, какая бывает у олигофренов; он был женщиной, Лизой Чайкиной.