— Ничего личного сказать мне вы не сможете, — негромко ответила она, — потому что я не личность. Я утеха для тоскующих по дому солдат.

Кто вложил ей в голову такие замысловатые понятия? Она произнесла эти слова так, словно заучила их.

— Сколько тебе лет? — спросил Ганс.

— Двадцать семь.

— Быть того не может.

— Тогда не спрашивайте. Дамы не любят называть свой возраст.

— Тебе девятнадцать.

— Спасибо.

Она приняла застенчивый вид.

Появилось шампанское, и после извлечения пробки из горлышка вырвался лишь легкий, раздражающий вздох.

Жидкость была выдохшейся, сладкой; бутерброды с трудом можно было назвать бутербродами — каждый состоял из двух ломтиков черствого хлеба с вялым листиком салата между ними, букетик оказался поникшим цветком с шипами, который Тереза вернула бармену, поскольку Ганс за него заплатил.

Бремиг затянул старую немецкую народную песню с грубыми словечками, венецианка пыталась ее гармонизировать. Другие офицеры в разных частях зала помогали ей в этом.

Ганс мрачно взирал на эту хорошо знакомую сцену. Тереза обратилась к нему гораздо более мягким голосом, чем раньше:

— Ты не похож на остальных. На сей раз Ганс не ответил.

Тереза без удовольствия допила из бокала вино, взяла Ганса под руку и сказала:

— Пошли?

Ганс был рад покинуть это заведение, но, едва встав, тут же превратился в мишень грубых насмешек со стороны Бремига и остальных, которые объединились и готовы были начать безрадостную оргию.

Ганс помог Терезе надеть поношенную меховую шубку, и они вышли. Ночь была очень светлой, пронизанной затаенным волнением. Небо то и дело озарялось вспышками летних молний, время от времени далекий грохот орудий нарушал неземную тишину в тени собора. Переходя площадь, они слышали звук своих шагов, многократно отражавшийся от мраморного фасада. Какой-то солдат хотел было окликнуть их, но увидев, что это всего-навсего офицер и женщина, снова погрузился в свои унылые мечтания.

Путь их пролегал мимо ряда громадных суровых статуй, застывших в нескончаемой уничижительной критике крохотных существ из плоти и крови, столь беспечно проходящих на уровне холодных пальцев их каменных ног. Ганс не обращал внимания на этих обветренных критиков. Он был слишком охвачен каким-то странным, терзавшим его беспокойством. Тереза тоже не обращала внимания. Она хорошо знала их, они были для нее просто ориентиром.

Они вошли в узкую улочку, оставив статуи за их ночной беседой. Безмятежные, величественные скульптуры являлись символом города, не замечали жалких приливов и отливов жестоких завоеваний и вошли в людскую память гораздо прочнее, чем сражения.

Тереза остановилась у неприглядной двери и стала искать в карманах ключ.

— Ты действительно хочешь в помещение? — неожиданно спросил Ганс.

— Конечно, — ответила Тереза, — здесь очень холодно. Холодно не было.

Они поднялись по скрипучей лестнице и вошли в комнату с небольшим балконом. Комната была скудно обставленной, пропахшей растительным маслом. Пол, выложенный кафелем на псевдомавританский манер, отражал лунный свет, поблескивая, будто стоячая вода.

— Не зажигай света, — сказал Ганс.

— Это еще почему? — спросила Тереза, привычно подошла к окну и задернула шторы.

— Мне бы этого не хотелось.

— Надо же, — сказала Тереза, включив лампочку без абажура над потрескавшейся раковиной.

— Почему ты все время поступаешь наперекор?

— Я независимая.

Тереза принялась расстегивать платье.

— Ты что делаешь? — спросил Ганс.

— Если ты не задержишь меня надолго, я вернусь в клуб и, возможно, выпью еще шампанского с другим офицером, — ответила она и сняла платье.

— Но ведь ты еще не потребовала у меня денег.

— Как знать, может, и не потребую, — сказала Тереза и сбросила туфли.

— Совершенно не понимаю тебя, — признался Ганс.

— Я сама себя не понимаю, — беспечно ответила она. — Живу ни о чем не думая, механически.

— И тебе это нравится?

— Вот тут мне нужно замигать, как ты, правда? Она уже сняла блузку.

Ганс внезапно поднялся. Он не испытывал никакого желания.

— Пожалуйста, не говори так и не раздевайся, — резко сказал он.

— Странный ты человек.

Тереза поглядела на него без удивления и сняла лифчик. Полуголая она больше походила на ребенка, чем на женщину. Ее мрачное лицо над очень тонкой белой шеей, узкими плечиками и щуплым, не вполне сформировавшимся телом утратило свою властность. Внезапно она стала выглядеть беспомощной беспризорницей. Ганс поглядел на нее с чем-то, похожим на жалость, а потом, когда она начала снимать последнюю одежду, с яростью подошел к выключателю и погасил свет.

В кромешной тьме наступила тишина, потом Тереза заговорила сдавленным от страха голосом: