— Что ты за человек? Ты не убийца?

Ганс промолчал. Это было жестокой местью, но Тереза ее заслуживала. Ни одна женщина — женщина? — девчонка не имела права мучить таким образом мужчину, быть столь вызывающе непокорной.

Тереза напряженно прислушивалась к приближавшимся осторожным шагам, а потом произнесла испуганным шепотом:

— Мне шестнадцать лет.

— Верю, — ответил Ганс.

— Это правда, клянусь, — воскликнула она.

— Сказал же, что верю. Так привыкла ко лжи, что не доверяешь правдивым словам.

— Что ты хочешь сделать со мной?

— Ничего.

— Тогда зажги свет, пожалуйста.

— Нет.

— Я сказала — пожалуйста.

— Слышал.

— Я подниму крик.

— Я тебе не позволю.

Ганс раздернул шторы, открыл окно и, повернувшись, увидел, что Тереза стыдливо прикрывает пальто наготу. Она утратила невозмутимость.

— Иди сюда, — сказал он, — не бойся. Тереза дрожала от страха.

— Ты выбросишь меня из окна, — пробормотала она заикаясь.

Ганс негромко рассмеялся.

— Не говори глупостей. До последней минуты я боялся тебя.

Тереза робко подошла к нему, шлепая босыми ступнями по кафелю. Он взял ее за плечи и взглянул в бледно-голубое от лунного света лицо.

— Да, тебе шестнадцать, — негромко заговорил Ганс, — а мне двадцать четыре. Но тебе повезло. Ты выглядишь на шестнадцать лет. А я на тридцать, так ведь?

— Без света я тебя не вижу. Ганс засмеялся.

— Хитрости у тебя хоть отбавляй.

— Холодно мне, — сказала она.

— Ну так оденься.

— А что будем делать? Вернемся в клуб и снова станем пить?

— Нет. — Ганс повернул ее к окну, к крышам домов. — Посмотри на вид, которого лишаешь себя, спеша вернуться к своему делу. Готов держать пари, ты как следует не разглядывала его даже днем.

— Чего не разглядывала? — спросила она.

Ганс изо всех сил напряг неразвитое воображение, ища для этой недемонстративной безмятежности поэтические слова.

— Вон там горы кутаются в тучи; сверкают вспышки, это артиллерия союзников; вверху мерцают звезды, луна…

— Оставь, пожалуйста, эту романтику, — с горячностью перебила Тереза.

Ганс ненадолго задумался, но не позволил ей отвернуться от панорамы.

— Наверно, он погиб. — Тереза негромко застонала. — Очевидно, был солдатом, пешкой в громадной шахматной партии, как я, и убивал, как я.

Тереза, силясь не расплакаться, ухватилась за лацканы его мундира.

— Я убивал, потому что мне приказывали, — с нарастающим волнением продолжал Ганс. — Тереза, ты прижимаешься к человеку, который исполнял свой долг, бесконечно, бесконечно совершая убийства в течение пяти лет и разбивая сердца тех, кого в глаза не видел!

С одной стороны, Ганс был потрясен тем, что такое может говорить немецкий офицер, всегда презиравший эмоции как помеху грандиозным идеалам, с другой — слова лились потоком из его уст, словно он вынашивал их в душе не один год.

— Знаешь, чего я наделал? — взволнованно спросил он. — Я был повинен в изнасиловании, поджогах, кражах, грабежах, как и в убийствах. В России, Голландии, Югославии, как и в Италии. И самое страшное, Тереза, что я был не единственным. И даже не самым худшим. Это было самым обычным делом. Самым обычным!

Потом Ганс успокоился. Внимания к себе вновь потребовала возвышенная, героическая сторона его натуры.

— И ты из-за каприза, под влиянием минуты, отказалась любоваться этой красотой. Этой спокойной бесконечностью, словно бы говорящей: «Все тщетно. Ты не движешься вперед. Не движешься назад. Мечись туда-сюда, как угодно, но ты стоишь на месте и ждешь нашей воли».

Поскольку Ганс произносил эту возвышенную тираду по-немецки, Тереза поняла не все, однако она ждала не этого тристановского монолога и потому чувствовала себя жалкой и вместе с тем заинтригованной.

— Отведи меня обратно в клуб, — попросила она.

— Кто он был?

— Нет, нет, пожалуйста, не надо.

Ганс оставался непреклонен. Признания, сожаления, победы, успехи, ошибки должны существовать в широком, а потому достойном масштабе. К черту раздражение, нужна ярость. К черту мелкие драмы, они должны быть трагичными. К черту удовольствие, нужно исступление.

— Где он погиб?

— Нет, нет, нет! — завопила Тереза и бросилась ничком на кровать. Ее худенькая спина вздымалась и опускалась в ритме неудержимых рыданий.