В это же время Ричард воевал в Берри, где Филипп смог овладеть некоторыми менее значительными населенными пунктами. Решающее сражение произошло у Жизора, где войско французских рыцарей еще раз потерпело поражение близ местности Курсель и беспорядочно бежало. Филипп Август, отступая, поскакал к Жизору, и за ним гнались до самого замка. Здесь с ним случилось происшествие, которое для множества иных рыцарей кончилось бы гибелью, но король каким-то чудом уцелел: мостик под копытами его коня проломился, и всадник с лошадью полетели в воду. Удар отчасти погасила вода, и король остался жив, но должен был отныне понимать, что с ним произошло чудо. И по сию пору показывают место, где он мог бы погибнуть, упав в Труэну. Он даже не осмелился укрыться в замке Жизор, опасаясь, что окажется там взаперти. Все это произошло 28 сентября 1198 года. После еще одного поражения, на этот раз под Верноном, Филипп понял неизбежность мира и принял посредничество Петра Капуанского.

Два короля встретились между Верноном и Гуле, на Сене. Филипп был верхом на коне, на берегу; Ричард в барке, на заметном удалении от берега. Барку с трудом удерживали на месте, потому что течение норовило утащить ее с собой. Договор о перемирии на пять лет был заключен в День святого Илария, 13 января 1199 года. Предполагалось, как обычно, что пять лет мира будут скреплены бракосочетанием одного из сыновей Филиппа с одной из племянниц Ричарда, кто и на ком будет жениться, не уточнялось. С другой стороны, Оттон Брауншвейгский оставался правителем Священной империи и опирался на поддержку своего дяди, то есть короля Англии. Для Филиппа Августа это стало еще одним поражением, но для населения окрестных земель, жестоко страдавшего от войны, которая становилась все безжалостнее (Ричард, например, начал ослеплять попавших к нему в плен, и Филипп стал делать то же), перемирие означало по крайней мере передышку.

Как это бывало в прошлом, король Ричард поспешил созвать торжественную ассамблею на Рождество. На этот раз она состоялась в Донфроне в Нормандии, отныне умиротворенной.

Затем он направился на юг, в дорогую ему Аквитанию. В первую неделю марта он пребывал в долине реки Луары в обществе нескольких самых верных ему людей, а также некоторых близких, включая брата Иоанна и Гийома ле Марешаля. Тогда же он принял посольство от Эймара, виконта Лиможского, одного из тех баронов Пуату, которые хотя и были его вассалами, но тем не менее не единожды ссорились со своим сеньором. Посольство явилось затем, чтобы познакомить короля с находкой, которая не могла оставить его равнодушным: крестьянин одного из вассалов виконта Эймара, Ашара, графа Шалюсского, работая в поле, наткнулся на великолепный клад: это была «золотая скрижаль», то есть рельефное изображение чудной скульптурной работы и замечательной отделки. Изображен был на ней восседающий император в окружении своего семейства; равно замечателен был и найденный серебряный щит или оклад, украшенный изображениями, выполненными золотом, и старинными медальонами. Эймар, как того требовал обычай, предлагал своему сеньору часть найденного сокровища, именно серебряный оклад. Дело в том, что, по обычаям Нормандии, король был вправе распорядиться найденным сокровищем и даже присвоить весь клад. И вряд ли Ричард упустил бы такой случай, пусть даже речь шла о вещице, которая по номинальной своей стоимости могла показаться ему смехотворно дешевой. С другой стороны, находка эта вызвала у него недоверие, и небеспричинное, так что он посчитал нелишним пообщаться с Эймаром Лиможским, а заодно и решить вопрос о найденном кладе.

Из графа Шалюсского никаких дополнительных объяснений вытянуть не удалось. Ричард решил направиться в Лимузен с небольшой группой ландскнехтов, которых он выбрал себе в попутчики. Он двинулся на юг вместе с Меркадье, который постепенно успел стать его доверенным человеком, если не правой рукой, тогда как брат Иоанн взял курс на Бретань, а Гийом Марешаль решил вернуться в Нормандию. Увидеться вновь со своим сеньором им было не суждено…

Оставив Шато-дю-Луар, Ричард сразу направился в замок Шалю, где, как он небезосновательно подозревал, и прятали сокровища. На следующий день после приезда, 26 марта, король поднялся на крепостные валы и осмотрел их. Быть может, он находился как раз на верхушке Круглой башни, сохранившейся до наших дней. Сюда и прилетела стрела, выпущенная из арбалета умелой рукой, — та самая, что угодила королю в плечо. Прокричав похвалу стрелку, Ричард вернулся в свой шатер. Рана казалась ему никак не серьезнее тех ран, которые он так часто получал в Святой земле, где его, по возвращении из боя, нередко сравнивали с подушечкой, утыканной булавками. Однако войсковому лекарю пришлось потрудиться, прежде чем он смог извлечь стрелу. Он не заметил, что часть металлического наконечника так и осталась в кости. Сам король тем временем корчился на кушетке, с трудом выдерживая мучительную боль. Нет нужды напоминать, что тогда не было никаких средств предупреждения инфекции, да никто и понятия не имел о заражении крови, так как методы борьбы с инфекцией были открыты лишь в нашем веке. А тогда раны лишь промывали вином да прикладывали к ним сало, чтобы рана поскорее затянулась. В этом же случае все эти предосторожности, кажущиеся нам смехотворными, не подействовали бы, да и вряд ли они применялись, тем более что Ричард не позволял себе ни отдыха, ни особенной диеты…

Достаточно скоро стало ясно, что рана может оказаться смертельной, и потому послали за его матерью, королевой Алиенорой в Фонтевро. Та прибыла «так скоро, как только могла». Мать застала любимого своего сына в живых и смогла быть рядом с ним в его последние мгновения. Возле короля находился и его духовник, Пьер Милон, настоятель цистерцианского аббатства Пен, неподалеку от Санксе, в Пуату; король к нему очень благоволил. Это ему король исповедался, и это он совершил помазание страждущего короля освященным елеем. Ричард не дерзал приступать к Святым Дарам со времени своего возвращения из Святой земли, считая, что нельзя причащаться, испытывая ненависть, а он ненавидел Филиппа Августа, извлекавшего выгоды из его заточения и даже пробовавшего его продлить. Рассказывают, что того, кто ранил его стрелой из арбалета, некоего Пьера Базиля, король велел оставить в живых, целым и невредимым, и даже вручил ему сумму в сотню шиллингов. Но хроника сообщает также, что вскоре по смерти короля Меркадье велел схватить этого человека, содрать с него кожу и повесить…

«Затем, когда король понял, что не сможет жить, он присудил своему брату королевства Англии и всех своих иных земель и велел ему присягнуть в верности тем, которые были там; три части своих сокровищ и все свои драгоценности он присудил Оттону, своему племяннику, а четвертую часть приказал разделить между нищими и теми, кто ему служил».

Так написано в «Книге королей Англии». Другой летописец добавляет, что Ричард вознес Господу моление об оставлении его в чистилище до конца времен в наказание за великие и страшные прегрешения, совершенные им за свою жизнь.

После того как он испустил дух, вечером 6 апреля 1199 года, королева Алиенора перевезла его останки в Фонтевро, где они были торжественно погребены в Вербное воскресенье (день «Пасхи цветов», как выражались в те времена). Отпевал Ричарда не кто иной, как Гуго, святой епископ Линкольнский, которому сослужили епископы Пуатуанский и Анжерский, аббат монастыря в Тюрпене Лука, сопровождавший королеву в ее путешествии, и Милон Пенский; по желанию усопшего сердце его перенесли в собор в Руане, где благодаря раскопкам оно было обретено вновь уже в наши дни (в 1961 году).

Тем временем в том же Руане двое его верных слуг печально ожидали подтверждения скорбной вести, которую они получили несколькими днями ранее от гонца в Водрё. Гийом ле Марешаль поспешил в Нотр-Дам-дю-Пре, где пребывал тогда архиепископ Кентерберийский Губерт Готье. Хронист передает короткий разговор, состоявшийся между двумя мужами накануне Вербного воскресенья, когда роковая новость окончательно подтвердилась. Архиепископ склонялся к признанию наследником Ричарда Артура Бретонского. На это Гийом ле Марешаль заметил: «У Артура нет советников, кроме дурных советчиков, он подозрителен и спесив; если мы поставим его своим главой, он наделает нам хлопот, ведь он не любит англичан». В самом деле, Ричард назначил своим наследником и преемником брата Иоанна Безземельного. «Марешаль, — сказал архиепископ, — будь по-вашему, но скажу вам, что никогда, ни об одном выборе своем вы не сожалели так, как пожалеете об этом своем выборе». — «Пусть так, но между тем таково мое мнение», — подвел итог Гийом Марешаль.