Шрифт:
Опять же дети. Они собирались иметь детей. Двоих или троих. Иногда, пребывая в особо сентиментальном настроении, соглашались, что и четверо детей не так уж и много.
Они не хотели покорять мир, не хотели изменять его. Им требовался лишь маленький уголок этого мира и шанс заполнить его детьми и смехом.
Митч толкнул входную дверь. Не заперта. Распахнул ее и замер на пороге.
Оглянулся, ожидая увидеть черный внедорожник. Не увидел.
Переступив порог, Митч постоял, позволяя глазам привыкнуть к сумраку. Гостиная освещалась только той частью солнечного света, которой удавалось просочиться сквозь листву растущих у окон деревьев.
Вроде бы все на месте. Беспорядка, признаков борьбы он не заметил.
Митч закрыл за собой дверь. Чтобы собраться с духом, ему пришлось привалиться к ней.
Если бы Холли была дома, он бы слышал музыку. Она любила большие джаз-оркестры: Миллера, Гудмана, Эллингтона, Шоу. Говорила, что музыка 1940-х годов подходит этому дому. Холли она тоже подходила. Классика.
Арка соединяла гостиную с маленькой столовой. И там ничего не изменилось.
На столе лежала большая мертвая бабочка. Ночная, серая, с черными пятнами на крыльях.
Бабочка, должно быть, залетела в дом прошлым вечером. Они провели какое-то время на парадном крыльце, оставив входную дверь открытой.
Может, бабочка не умерла, просто спала. Если бы он сложил ладоши лодочками, аккуратно поднял ее и вынес из дома, она могла бы долететь до темного угла под крышей и дождаться там восхода луны.
Митч замялся, не решаясь прикасаться к бабочке, опасаясь, что она не шевельнет крыльями, а рассыплется в пыль, как иногда случалось с ночными бабочками.
В итоге Митч так и оставил ночную летунью на столе: ему хотелось верить, что она жива.
Дверь между столовой и кухней он нашел приоткрытой. За дверью горел свет.
В воздухе пахло сгоревшим гренком. И запах этот усилился, когда он вошел на кухню.
Вот тут Митч обнаружил следы борьбы. Перевернутый стул. Осколки разбитых тарелок на полу.
Два куска почерневшего хлеба торчали из тостера. Кто-то выдернул штепсель из розетки. Масленка осталась на столике, масло от жары размякло.
Незваные гости, должно быть, вошли через переднюю дверь и застали Холли врасплох, когда она готовила гренки.
Белые дверцы и передние панели двух ящиков буфета пятнала кровь.
На мгновение Митч закрыл глаза. Мысленным взором увидел, как крылышки бабочки затрепетали, и она взлетела со стола. Что-то затрепетало и у него в груди, и ему хотелось верить, что это надежда.
На белой передней панели холодильника отпечаталась кровавая женская ладонь, которая кричала от боли. Еще один кровавый отпечаток Митч увидел на дверце полки.
Кровь была и на плитках пола. Много крови. Целый океан.
Увиденное повергло Митча в такой ужас, что ему захотелось вновь закрыть глаза. Остановила его безумная мысль: если он закроет глаза, чтобы не видеть этого кошмара, то навеки ослепнет.
Зазвонил телефон.
Глава 7
Ему не пришлось плыть по крови, чтобы добраться до телефона. Он снял трубку после третьего звонка и услышал свой затравленный голос: «Да?»
— Это я, милый. Они слушают.
— Холли, что они с тобой сделали?
— Я в порядке. — Голос не дрожал, но и звучал не так, как всегда.
— Я на кухне.
— Знаю.
— Кровь.
— Я знаю. Не думай об этом. Митч, они говорят, что у нас одна минута, только одна минута.
Он уловил ее мысль: «Одна минута, и, возможно, никогда больше».
Ноги не желали его держать. Он отодвинул стул от стола, плюхнулся на него.
— Мне так жаль.
— Это не твоя вина. Не кори себя.
— Кто эти выродки, они что, чокнутые?
— Они злобные, но точно не чокнутые. Они, похоже, профессионалы. Не знаю. Но я хочу, чтобы ты дал мне обещание…
— Я умираю.
— Послушай, милый, мне нужно твое обещание. Если что-то случится со мной…
— Ничего не должно с тобой случиться.
— Если что-то случится со мной, — настойчиво повторила она, — пообещай мне, что ты не сломаешься.
— Я не хочу даже думать об этом.
— Ты выдержишь, черт побери. Ты выдержишь и будешь жить.