Свет фар высветил блокпост Гвардии Людовой – старый бронетранспортер, со стволом крупнокалиберного пулемета, почему-то нацеленным в лес, а не на дорогу, небольшой сельский грузовичок по другую сторону дороги, несколько человек с винтовками и автоматами, небритых и одетых не по форме. Они не выглядели как регулярная армия.

Один из повстанцев с помповым ружьем подошел к головной машине, ничего не опасаясь, постучал по стеклу.

– Не открывай! – резко приказал старший охраны водителю.

– Что вам угодно? – спросил по-немецки начальник охраны конвоя. Официальным государственным языком Австро-Венгрии был немецкий в его австрийском варианте, на территориях имели хождение еще два языка, венгерский и хорватский, но официально они признаны не были во избежание усиления сепаратизма.

Повстанец застучал по стеклу уже кулаком. Он не мог понять, откуда звучит голос, не знал, что специальные автомобили повышенного уровня защиты оснащаются микрофоном и громкоговорителем, чтобы общаться с внешним миром, не открывая окон и дверей. Carat Duchatelet, один из ведущих мировых поставщиков такого рода машин, знал свое дело...

– Мы прибыли сюда по приглашению. Пригласите старшего по званию, – сказал старший по-немецки, потом повторил то же самое по-английски... Никакой осмысленной реакции.

Повстанец понял, что надо как-то общаться, языков он не знал, а стрелять по одинаковым черным, начальственного вида машинам не решался. Поэтому он обернулся, что-то закричал, замахал рукой. К машинам побежал еще один повстанец.

– Что они делают, экселенц... – спросил офицера водитель головной машины.

– Понятия не имею. Будь наготове, двигатель не глуши.

Подбежавший второй повстанец, намного моложе первого, тоже несколько раз стукнул кулаком по стеклу, требуя открыть.

– Мы прибыли сюда по приглашению, – повторил старший охраны по-немецки и по-английски, – свяжитесь с вашим командованием.

– Можно говорить? – на плохом английском спросил второй повстанец.

– Да, вы можете говорить.

– Въезд в город платный. Десять рублей с машины... Десять рублей, золотой червонец, понимаете?

Старший охраны ожидал всего, чего угодно, но только не этого. Требований выйти из машины, подвергнуться обыску – но только не такого вот спокойного заявления о том, сколько стоит въезд в город. Хотя ничего удивительного в этом не было – просто возвращались средневековые европейские нравы, там за проезд через каждую сеньорию брали деньги, за въезд в любой город – тоже. Раньше еще и камень брали на мощение дорог, или специальный «каменный сбор», с тех, кто этот камень не привез. Здесь, судя по всему, о состоянии дорог никто не заботился.

– У нас нет русских рублей.

– Тогда марки или кроны. Двадцать пять римских марок или сорок австрийских крон, понимаете? Богемские кроны мы тоже принимаем, валлонские франки тоже. Любые деньги в уплату за проезд, пан, – платите и проезжайте или ищите другую дорогу.

Удивительно, как русские до сих пор сюда не дошли? Может, они и там так же: платили на дорогах, их и пропускали, так дошли до Варшавы.

Кстати, злотые здесь почему-то не принимали.

Старший конвоя достал бумажник, пересчитал деньги. Свои собственные, потом как-то отчитается. У него было около двухсот австрийских крон разными купюрами и крон пять мелочью. Три машины это... сто двадцать крон, правильно. Только бы не потребовали еще...

Помимо микрофона с громкоговорителем, у этой машины было что-то вроде щели, предназначенной специально для таких случаев, щель эта при необходимости герметично перекрывалась.

– Возьмите. Видите, возьмите. За три машины, австрийские кроны.

Ополченец принял и пересчитал деньги, одну даже посмотрел на свет при помощи фонарика, чтобы увидеть водяные знаки.

– Все правильно. Поезжайте, пан, счастливого пути.

Уму непостижимо!

Вопреки ожиданию, кортеж не пошел сразу в центр города, свернул на одну из тихих улочек жилого пригорода, зеленого, расположенного по розе ветров – чтобы «лисьи хвосты» от металлургического комбината не висели над ним. Здесь, в одном из домов, жил тот, кто был им нужен.

Граф фон Чернин, потомственный, можно сказать, министр иностранных дел – эту должность справлял его прадед, а отец два года был первым министром в австрийском правительстве, – поежился. Ночь, темно и, признаться, чуть жутковато – а идти надо. По условиям – контактер должен был прийти один.

Граф нажал на кнопку переговорного устройства.

– Я хочу выйти, – сказал он.

Особо охраняемые персоны не могут выходить просто так, по своему усмотрению. Решение, можно выйти или нет, принимает начальник службы безопасности, он же дает команду открыть дверь. Бывает и такое, что решение принимает сам охраняемый, но в таком случае нечего удивляться, если в один прекрасный день охрана не спасет его. Здесь отношения работодатель – работник неприемлемы, охрану нужно слушаться, если хочешь остаться в живых.