Так чувствовала себя порой Сандра, оставшись без матери, когда тосковала по Лорелей Линдберг. Но иногда, когда у нее было другое настроение, она не чувствовала себя такой одинокой, вовсе нет.

Но — конец фантазиям. Сандра вышла в узкий коридор, который вел к кухне, и сразу заметила, что дверь на лестницу в подвал была открыта. Не нараспашку, но довольно широко. Она остановилась и навострила уши. Не из подвала ли доносились странные звуки?

Сердце забилось, адреналин застучал в висках. Она испугалась, но, как ни странно, предчувствие ее не пропало. Обычно дверь в подвал не оставляли открытой. Так не полагалось. Это было строго-настрого запрещено. С тех пор как Аландец и Сандра остались в доме на болоте одни, тот настаивал, чтобы дверь в подвал была всегда закрыта, да еще и заперта на ключ по ночам. Ни при каких обстоятельствах ее нельзя было оставлять так, как теперь.

— Я не могу позволить себе потерять вас обеих, — плакал Аландец у бассейна без воды, где Сандра, еще до Дорис Флинкенберг, играла на уже готовом кафельном дне. Сандра на это ничего не отвечала, просто закрывала глаза и страстно желала, чтобы все снова стало как прежде.

Причиной, по которой дверь в подвал должна была быть закрыта, была сама Сандра. Она сказала, что ходит во сне. Это было не совсем так: она просто это выдумала, давным-давно, когда такая ложь действительно была необходима. В те последние бурные времена, когда Лорелей Линдберг все еще оставалась в доме и тут полыхали постоянные стычки, споры, и ссоры, ссоры, которые, вспыхнув, не заканчивались примирением, ссоры, которые со временем и не предполагали уже примирений; а потом Лорелей Линдберг упала с длинной лестницы и лежала на земле, словно мертвая, но все же поднялась, словно кошка, у которой девять жизней; кровать же перенесли в комнату Сандры, и взрослые спали, если вообще спали, в разных местах, в самых невозможных местах — одна в гардеробной, например, а другой на диване в охотничьем кабинете. В то время следовало вести себя осторожно, особенно Сандре. Можно было везде ходить, но не шпионить. И Сандра прибегла ко лжи, сказав, что она ходит во сне. После, когда все успокоилось, уже после Лорелей Линдберг, эта ложь так и осталась и зажила своей собственной жизнью; оказалось, что от нее труднее избавиться, чем с ней жить. К тому же пришлось бы столько всего объяснять Аландцу — про то, про се. А после Лорелей Линдберг Аландец не был склонен к объяснениям и откровениям, ни своим, ни чьим. Он стал хрупким, как фарфор, от малейшего движения мог упасть на пол и разбиться на тысячу осколков. Тысячу маленьких зернистых осколков: из-за сырости все в доме казалось влажным и пористым, даже обычные осколки. Попробовать их склеить? О нет. На это она была не способна. В том состоянии, в котором они находились после Лорелей Линдберг. Только они двое, никого больше, кроме них двоих.

Аландец плакал на краю бассейна, это было страшно и мучительно. Сандра сидела на дне бассейна среди своих вещей, тканей, вырезок из газет и мечтала оказаться за тысячу километров от дома.

Так что, когда он скрывался в охотничьем кабинете, чтобы продолжать там разваливаться на части, она не шла за ним и не пыталась обнять его и утешить или что-то в этом роде. Там он с самого начала проводил много дней и ночей, с грогом и чистой водкой, иногда громко выкрикивал странные фразы, гадкие не только из-за отдельных слов (он много сквернословил), но и потому, что в них не было ни малейшего смысла. Слова и фразы оттуда и отсюда. «Я пою под дождем», — напевал Аландец. «Наша любовь — континентальное дело, он приехал на белом „ягуаре“». Что-то подобное. Эту последнюю песню заводила вновь и вновь Дорис Флинкенберг на своем кассетнике марки «Поппи», выпущенном в ГДР. «Классная песня», — утверждала Дорис, но Сандра только закатывала глаза. По этому поводу, одному из немногих, во всяком случае поначалу, Дорис и Сандра расходились во мнении.

Аландец в охотничьем кабинете, Сандра в бассейне без воды, зажав уши руками, пытается стать маленькой-маленькой, совсем незначительной. Меньше всего ей хотелось идти в охотничий кабинет, утешать, обнимать и все такое, как это частенько делали по телевизору, когда случалась семейная катастрофа. Обнимать и обнимать, как будто это чем поможет.

Долгое время Сандра мечтала только о том, чтобы Аландец снова стал нормальным. Начал делать простые нормальные вещи, например чистить свое ружье.

— Слышишь, может, поедем постреляем?

Это случилось в один октябрьский денек, когда листья уже опали и в мире за огромным панорамным окном установилась ясная холодная погода. Аландец вдруг снова стал нормальным, он появился у края бассейна, полностью одетый и свежевыбритый, и посмотрел на Сандру. У него было с собой ружье, он указывал им на нее, но она ни чуточки не испугалась, это же было понарошку. Она сразу инстинктивно догадалась, узнала ту долгожданную атмосферу, которой уже давно не бывало в доме. Как ее не хватало! Она мечтала об обезьяньих уловках, проказах, криках, всем, что угодно.

И вот. Конечно! Сандра подскочила, словно мячик, и мигом бросила все свои занятия, все свои дурацкие забавы на дне бассейна. О, как они ей надоели!

— Давай, — ответила она с не свойственной ей решительностью. — В самом деле, пора и мне научиться стрелять из ружья.

Они с Аландцем отправились на стрельбище, и там она научилась обращаться, во всяком случае немного, с пистолетом и ружьем. И к своему собственному удивлению, заметила, что ей нравится стрелять, хоть учеба двигалась и не так быстро. В отличие, например, от Дорис Флинкенберг, которая позднее за короткое время превратилась в заправского стрелка. Но Сандру удивляло еще и то, что ей нравилось даже просто бывать на стрельбище. Собственно, это привлекало ее больше всего. Царившие там особое сосредоточенное настроение, тишина и стиснутые зубы. Свой особый мир.

Мир Аландца. Мир ее папы.

Как Маленький Бомбей, ткани, разговоры по телефону и особая музыка (банановую пластинку никогда не брали в дом на болоте) были миром Лорелей Линдберг. Странно, но эти два мира, объединенные большой страстью, были несоединимы.

Принято считать, будто страсть плохо уживается с повседневной рутиной. Но еще важнее и труднее было понять и принять, что постичь суть большой страсти можно, лишь окончательно разделив ее надвое. Лишь тогда возможно узнать, каков каждый сам по себе.

Пока Лорелей Линдберг еще была с ними, Аландец не ездил на стрельбище, не охотился и не ходил под парусом по семи морям, хотя и любил это. Но он и не отдавался всей душой жизни богатенького плейбоя, хотя, пока страсть была молода, и уверял Лорелей Линдберг, что именно этим намерен заниматься. По большей части он колесил по стране и заключал более или менее удачные сделки, но относился к этому с гораздо меньшим рвением, чем после Лорелей Линдберг. А Лорелей Линдберг с ее тканями, так ли уж они ей были дороги?