Вдруг, словно почувствовав затылком чей-то взгляд, он обернулся.

И увидел в дверях Сандру.

Прошло несколько секунд, но показалось — целая вечность.

Но Пинки, ее белые бедра. Одна серебряная туфелька валялась в коридоре. Сандра забрала ее к себе в комнату, как трофей.

Ой-ой, Пинки.

Утром Пинки явно была не в духе. Когда Сандра пришла в кухню завтракать, она сидела за столом полностью одетая, даже в куртке, и пила из кружки черный кофе.

— Господи, как все неудачно вчера вышло! — выпалила она и, возможно, хотела еще что-то добавить, но не успела, поскольку на дворе просигналил автомобиль и послышался голос:

— Пинки! Такси приехало!

И Пинки, не мешкая, поднялась и заторопилась в путь.

Сандра не рассказала Дорис Флинкенберг о том, что увидела в Гардеробной. Не потому, что у нее были от Дорис тайны, а потому, что это было как-то неуместно. Ей не хотелось огорчать Пинки — та и без того была расстроена. Сандра понимала и, видимо, и Пинки сама тоже понимала, что это означало конец ее владычества в доме на болоте.

Сердце — бессердечный охотник. Как говаривала та американка, это была одна из ее присказок.

Ибо где был Аландец в то время, когда Пинки лежала задом кверху среди тканей в Гардеробной? Конечно, в доме, но в своей спальне, дверь в которую была заперта изнутри. С Никто Херман, которая явилась посреди ночи; вдруг посреди ночи зазвонил телефон, Никто Херман позвонила из матросского кабачка, что в городе у моря, и сказала лишь: «Я сейчас возьму такси и приеду к тебе!»

Позже Никто Херман призналась Сандре, что она высоко ценит Аландца.

— С ним так интересно разговаривать. Он знает столько интересных историй. Столько всего повидал. Интересного.

Сердце — бессердечный охотник, Пинки.

Так Никто Херман впервые появилась в доме на болоте в ночь, когда была охотничья пирушка, но это был не последний ее визит. Она стала наведываться в этот дом, приезжала на такси в разное время, часто и поздно ночью.

Наутро после той ночи, когда Сандра вспугнула Пинки и Тобиаса Форстрёма, она пошла в Гардеробную, чтобы убраться там до прихода Дорис. Она заметила, что кто-то там уже побывал и пытался навести порядок. Часть тканей была свернута и уложена на полки.

Но туфелька так и осталась лежать. Вторая туфля Пинки. Та самая серебристая с высоченным тысячеметровым каблуком и тупым носком. Сандра и ее отнесла к себе в комнату и спрятала ото всех, чтобы даже Дорис Флинкенберг не увидела.

Так что Дорис, которая пришла позднее и поднялась вверх по лестнице в каморку, где они переодевались в свои комбинезоны «Четыре швабры и совок», так вот Дорис втянула воздух «хм, в этом доме пахнет борделем», а потом они взяли ведра, тряпки и щетки и принялись за дело — все-все вновь стало хорошо.

Когда осень сменилась зимой, Бомбе Пики-Пинк отказали от дома.

— Как поживает папа? — поинтересовалась Никто Херман в матросском кабачке.

— Хорошо.

— А теперь пошли на выставку, — сказала Никто Херман. — У вас наверняка много вопросов.

— Не-а, — в один голос ответили Дорис и Сандра, но все же постарались выказать заинтересованность.

— Твой папа, он такая меланхоличная натура, — сказала Никто Херман в матросском кабачке. — В доме порой и в самом деле бывает одиноко. Верно?

— Может быть.

— Сильная вещь, — говорила Никто Херман о фильме или выставке, которую они только что посмотрели. — Так что — кутежи каждую субботу? И сегодня вечером тоже?

Это случилось позже, ночью в ту субботу или в следующую. Сандра выскользнула из-за стола и отправилась спать, а вечеринка продолжалась, как обычно, без всякого ее участия. Но несколько часов спустя она проснулась от шума в коридоре. Слышались возбужденные голоса, и одновременно, за всем этим, звенел дверной звонок.

Nach Edward und die Sonne. Die Sonne. Die Sonne.

— Только через мой труп войдет она в этот дом! — Услышала Сандра и узнала голос Пинки, та стояла в коридоре и кричала. А еще слышался другой голос, который, ясное дело, принадлежал Аландцу, голос успокаивающий.

— Ну, Пинки. Угомонись же!

— Ну, Пинки. Конечно, я не стану ничем тебя огорчать.

А на заднем плане тем временем громко звучал тот невыносимый припев, снова и снова.

Nach Edward und die Sonne. Die Sonne. Die Sonne. Schnapps…