Не хочешь сказать мне, о чем рассказала тебе та женщина?

Определенно нет. Это было бы двойным предательством.

Он перекинул одну из сумок Лины через плечо и повел ее по Фондаменте в сторону Сакка делла Мизерикордия. Затем они двинулись в противоположную от лагуны сторону, попетляли по узким улочкам, где жили преимущественно рабочие, перешли через один канал, затем через второй, всякий раз выходя к огромным дворцам, и, как ни странно, снова вышли к лагуне. И сразу же по правую руку возникла церковь, строгая и неприветливая.

Смотри-ка, а мы не ошиблись, сказал он Лине. Видишь ту дверь, за первой дверью? Она открыта. Назовем это чудом.

В ризнице дремал охранник. Если не считать его, они были совершенно одни. Лина преклонила колени и перекрестилась. Боже, прошептала она. Что это за серо-белая ткань? Шелк, что ли?..

Да нет, потрогай. Это мрамор. Изумительной выделки, гладкий, как шелк. Или обои. Ничего подобного я нигде прежде не видел.

Хочется здесь побродить.

Валяй. Можешь оставить сумку. Буду ждать тебя здесь.

Он уселся по левую сторону от первого бокового алтаря. Она вернулась к нему почти тотчас же. Мистлер опустил монету в пятьсот лир в специальную коробочку, отчего под сводами вспыхнули прожекторы. Но размещены они были так неудачно, что без них, особенно в такой ясный день, освещение было бы куда приятнее глазу. И через секунду спросил: Ну, что скажешь?

Это действительно нечто. Хотелось бы тут поснимать.

Думаю, это запрещено. Но можешь посмотреть на живопись через линзы от своего аппарата. Они гораздо мощнее моего бинокля.

Она отвинтила огромную трубку от «Никона», взглянула через нее и заметила: Хотелось бы больше цвета. Или света. Почти ничего не разобрать. Что это они делают вон с тем мужчиной, что слева?

Поджаривают на огне. Хотят убедиться, что печень хорошенько прожарилась.

Да перестань, Томас!

Я серьезно. Это святой Лаврентий, покровитель поваров, на гриле. Тициан хотел остаться верным легенде, но, думаю, дело тут не только в этом, он в любом случае написал бы полотно в темных красках. Он ведь был относительно молодым человеком, когда начинал писать эту картину, — не старше меня или Гэнсворта! И на работу над ней у него ушло десять лет. К тому времени он уже не смотрел на мир через розовые очки. Помнишь его «Введение во храм» в галерее Академии? Тоже очень темное полотно, которое тебе так понравилось?.. Мы видели его вчера. Эти две картины очень похожи. В обеих слышится крик отчаяния.

А что произошло со святым Лаврентием? По легенде?

Он был истовым христианином, которому, к несчастью, выпало родиться и жить в период правления императора Деция, грубого и жестокого типа, известного в основном тем, чем он пытался повернуть время вспять. Эдакий варвар-фундаменталист. А в Римской империи меж тем появлялось все больше и больше христиан. И любому попавшему в лапы жестокого Деция предлагался выбор: или отказаться от Христа, или же мученическая смерть. Лаврентия привели к императору ночью. И Деций сказал: Или принесешь жертву нашим богам, или нынешняя ночь будет для тебя последней и проведешь ты ее в муках. И Лаврентий ответил ему примерно следующее: Моя ночь состоит не из тьмы. Она купается в вечном свете. Это высказывание ничуть не развеселило Деция, и он приказал соорудить жаровню. Видишь вот эту конструкцию, похожую на лагерную койку, только без матраца? Мужчина, лежащий на ней и корчащийся в муках, и есть тот самый святой. А вот этот, кто придерживает его за плечи и тоже, похоже, мучается, как и Лаврентий — наверное, от невыносимого жара, — это, по-видимому, один из мучителей. А вот еще один, весьма старательный парень, видишь, он присел на корточки и раздувает угли, чтоб горели жарче. А вон там, с другой стороны, стоит толстяк с огромной вилкой и тычет Лаврентию в печень.

Господи!

Вот именно. Исполняют работу за Господа Бога. Полностью поглощены ею и палачи, и святой. Посмотри, какой поразительный контраст с другими фигурами. К примеру, вон там, справа, стоят два интеллектуала. Совсем вдалеке. Наверное, говорят о поэзии. Лично я просто зачарован пятном яркого света в самом верху. И никак не могу решить: то ли это чисто художественный прием, изображение грозы, то ли святой дух выглядывает из облаков, желая убедиться, что Божья работа делается надлежащим образом. Приглядись хорошенько к этой картине. А я пойду брошу еще одну монетку.

Она взглянула на него как-то странно. Но он повернулся и отошел. Под сводами снова вспыхнули прожекторы.

Наверное, все же это Святой Дух, продолжил, вернувшись, Мистлер. Уж очень ярок свет, хотя кое-какие сомнения у меня все же остались. Прежде не замечал, чтобы в религиозной иконографии этого периода Бог-Отец или Бог-Сын посещали подобные пыточные мероприятия. И в данный момент не припоминаю ни одной картины, изображающей распятие или снятие с креста, где за этим бы наблюдал Бог-Отец или Святой Дух. Да и в предшествующих распятию процедурах они тоже вроде бы не фигурируют — когда, к примеру, Христа избивают кнутом, или надевают на голову терновый венец, или же он бредет, согбенный под тяжестью креста по виа Долороса. Их там нет. Интересно знать почему. Знак привередливости небес? Или же уважения к самой логике веры? Боязнь, что веру можно поколебать или же подорвать вовсе, если Отец будет наблюдать за всеми теми ужасами, которые проделывают с его Сыном, и даже не попытается вмешаться, прекратить его мучения? И, разумеется, Сын всегда присутствует на Судном дне. Сидит, как царь на троне, и вершит правосудие, что для большинства людей означает адские муки, а Отец обычно наблюдает. Почему тогда Отец смотрит на все это? Чтобы убедиться, что Сын не станет испытывать жалости, если вспомнит вдруг, что проделывали с ним, а он, его Отец, так и не вмешался? Что он как бы одобряет тем самым справедливость назначенного Сыном наказания и его последствия?

Томас, прекрати! Ну, как только можно говорить такое? Что эти люди проделывают за Бога его работу? Это… это просто отвратительно!

Что именно? То, что я говорю, что это Богова работа, или то, что проделывают с человеком его мучители?

И то, и другое. Ведь если верить легенде, которую ты только что рассказал, именно император приказал мучить его.

Ну что ж, оба мы с тобой пришли к выводу, что поджаривать людей на костре плохо. Но к чему отрицать роль Бога? Кто в конечном счете организовал все это, кто создал Деция таким жестоким? Кто, как не Бог? Разве не все на свете происходит согласно его замыслу?