От приступов тошноты во рту остался противный кисловатый привкус. Говоря с ней, он старался смотреть в сторону. От воды поднимался холодный ветерок. Он обрадовался, когда Лина обняла его за плечи. И ему стало безразлично, кто сходит с лодки, а кто садится, стало безразлично, что кто-то смотрит на них. И снова вспомнилась церковь Иезуитов и то, что на картине над святым Лаврентием и его мучителями высилась на пьедестале, выраставшем из постамента, украшенного львиными головами, таинственная фигура. Женщина в черной накидке. В руках она держала маленькую статуэтку. Наверное, принесла в дар храму. И Мистлеру показалось, что и он весь окутан в черное, как та загадочная дама.

Он проснулся, чувствуя, что мочевой пузырь у него полон, но продолжал отчаянно цепляться за сон. Бесполезно. Все живые и сложные детали этого сна, действия, которые удавались ему превосходно, — все это словно вышло из фокуса, размылось, стало неузнаваемым. Точно цветочная клумба, побитая первыми сентябрьскими заморозками. Он потянулся к Лине. Еще накануне вечером, раздеваясь, он сказал ей, что слишком устал, чтобы заниматься любовью. Он предпочел сказать неправду — ему хотелось, чтобы тошнота окончательно отступила, и он надеялся, что если пролежит спокойно на спине всю ночь с одеялом, натянутым до подбородка, то утром ему полегчает.

Ничего страшного, сказала она. Я и сама вымоталась.

А потом добавила: Ну и денек выдался, Бог ты мой! Ты, как никто, умеешь нагнать на человека тоску, испортить настроение.

Он снова извинился. Сказал, что страшно сожалеет. Это было правдой. Какой смысл втягивать ее в свои несчастья, если он так и не решился сказать, в чем состоит его беда? Сперва они лишь обменивались отдельными словами, но потом она придвинулась ближе и прикоснулась к нему. Он не стал ее останавливать; ее ласки не отвлекали от основного занятия — Мистлер продолжал бороться с тошнотой, и этот процесс отнимал все внимание и силы. Он уже собрался было вскочить с постели и бежать в ванную, но тут рука его случайно коснулась живота Лины. Судя по засохшим на нем комочкам, ей все же удалось заставить его кончить. Или же это каким-то чудом произошло во сне, но что за сон то был? Он никак не мог вспомнить. Впрочем, причина была не столь уж важна — он заснул, и сон его был глубок и крепок.

Проснулся, но Лины рядом не было. Простыни на ее стороне кровати были холодными. Одеяло натянуто и разглажено. Мистлер поплелся в ванную. Помочился, прополоскал рот и решил лечь снова. Сейчас он чувствовал себя гораздо лучше. Поспать бы еще часок — и ломота в ногах и спине, ощущение какой-то непонятной нервозности пройдут окончательно. Но надолго ли? Впрочем, это уже другой вопрос.

Окна в спальню были открыты, но ставни приглушали полуморской полугородской шум, доносившийся с Большого канала. Как уютно и спокойно лежать в этой огромной пустой кровати, плотно закутавшись в одеяло. И он ощутил прилив желания — сперва мимолетного, затем все более настойчивого и отчетливого. Он хотел Лину. Он не успел осознать, упустил ощущение оргазма, до которого она его довела, прозевал момент, когда ее пальчики покрылись спермой. Как мимолетен этот миг — горячая сперма почти тотчас же превратилась в холодные липкие комочки. Он доставила наслаждение, обращаясь с ним, как с предметом, с какой-то куклой. Возможно, и сама получала при этом наслаждение — от его пассивности, осознания власти над его телом? Но был ли он действительно пассивен? И столь умело проведенная мастурбация… возможно, она поняла, что именно это от нее сейчас требуется?

Давным-давно, когда ему еще не было сорока — надо же, как раз столько сейчас Лине, — он летал в Токио почти ежемесячно по делу, которое тогда казалось чрезвычайно важным. В конце концов из этой затеи так ничего и не вышло. Он хотел сделать «Сёва», крупнейшее рекламное агентство Японии, партнером «Мистлера и Берри». И почти всегда вылетал из Нью-Йорка самолетом, прибывающим в Токио в середине дня.

Во время одного из первых таких визитов его пригласил на обед глава «Сёвы». Причем обед этот должен был состояться в шесть тридцать. То есть менее чем через три часа после приземления самолета в токийском аэропорту. Странное время для обеда, но для японцев оно считалось вполне удобным и нормальным. Хотя в данном случае обстоятельства могли помешать. Дорога в такси от аэропорта иногда занимала целых три часа, но поскольку японцы знали, когда он прибывает, Мистлер счел, что возражать смысла нет.

Ровно в шесть тридцать, когда он лихорадочно искал запонки, которые оставил где-то на виду, то ли в ванной, то ли в спальне — но вот где именно? — зазвонил телефон. Мистер Тадачи, глава «Сёвы», а также «другие члены компании», которых оказалось четверо, были уже в вестибюле гостиницы. Он вышел, все они расселись по машинам и направились в сторону Хибии [33] и то ползли, то останавливались, потом снова ползли и останавливались в потоке движения. Миновали Гиндзу [34] , та осталась где-то по правую руку, свернули на восток, проехали мимо Императорского дворца и, наконец, достигли района, состоявшего из деревянных одно- и двухэтажных домиков, украшенных пластиковыми фонарями вместо традиционных, бумажных.

Первый, перед которым и затормозила вереница автомобилей, оказался рестораном тэмпура [35] в традиции древних заведений Осаки. Они сняли синие бархатные тапочки, которые им выдали, чтобы пройти по коридору, и уже в одних носках вошли в небольшую комнату, устланную татами, со своей печью для готовки. Поваров в поле зрения не было. Да, все по-настоящему, без подделки. Под низенький столик, на который должна была подаваться еда, ни иностранным гостям, ни самим японцам — даже они заворчали, увидев это, — не было никакой возможности просунуть ноги. Пришлось сидеть на татами, скрестив ноги, зато было позволено расстегнуть пиджак и ослабить узел галстука, чтобы придать происходящему налет неофициальности.

Мистлер чашку за чашкой пил саке, которое разливала молодая женщина, больше похожая на официантку, а не начинающую гейшу. Она стояла на коленях рядом с ним, пока Мистлер с японцами поглощали бесконечную череду закусок, которые все подносили и подносили — до тех самых пор, пока в комнату не вошел шеф-повар, низко, но без подобострастия кланяясь гостям. И сообщил через маму-сан, которая стояла на коленях рядом с мистером Тадачи, что готовящееся главное блюдо не идет ни в какое сравнение со всеми, что довелось до сих пор отведать. И еще попросил ее поддерживать беседу с гостями, но не на слишком серьезные темы. Так что перейти к делу Мистлеру не удалось, не тот был момент. К этому времени он уже успел ознакомиться с традициями и знал, что решающий разговор состоится не раньше завтрашнего утра в офисе Тадачи.