— Ты должен помочь мне, — попросила она де Трая, когда ужин закончился.

— Я помогу тебе, ты это знаешь, — ответил он, едва заметно усмехнувшись. — О чем бы ты не попросила меня.

Когда осужденные Нюрнбергским трибуналом военные преступники взошли на эшафот, перед судом союзников в Дармштадте предстал бывший штандартенфюрер СС Отто Скорцени. Следствие по его делу длилось почти год. Слушания начались осенью сорок шестого года. Трибунал был англоамериканским. Но весь ход процесса не предвещал благополучного исхода. Скорцени предъявили серьезные обвинения, в том числе и участие в геноциде.

«Только если не будет доказано, что он участововал в массовых убийствах, — в эти дни Маренн, как никогда, отчетливо вспомнила слова Черчилля. — Вам известна, Мари, моя позиция по этому вопросу».

И вот обвинение в геноциде предъявлено. Казалось, хуже уже некуда. Надежда таяла не по дням — по часам, минутам. К тому же стало известно, что большевики также изъявляют желание принять участие в процессе. Если они добьются своего — все пойдет прахом. Они доведут дело до виселицы. Маренн была близка к отчаянию. Она не решалась побеспокоить Черчилля еще раз, но он сам сделал первый шаг. Однажды утром, спустя месяц после начала процесса над Скорцени, ей принесли письмо из Бленхейма, в нем содержалась только одна фраза: «Не волнуйтесь, я действую», — и подпись бывшего премьер-министра. Маренн сразу почувствовала, как отлегло от сердца. Она поняла, что надо действовать и ей. Пора напомнить де Траю о его обещании.

По личному приказанию Эйзенхауэра его содержали в изолированном помещении, отдельно от других военнопленных. Он даже мог пользоваться относительной свободой — выходить на улицу, прогуливаться в пределах отведенной ему зоны. Ему привозили сигареты, виски. Американские офицеры разведки заходили поговорить — иногда по заданию, а иногда от любопытства. Охраняли его два джи-ай, преимущественно негры. Хотя они постоянно менялись, но под касками все как-то казались на одно лицо. Впрочем, охрану они могли бы и вовсе снять. Бежать он не собирался. Это не входило в его планы.

Закурив сигарету, Отто Скорцени вышел на крыльцо. День был серый, промозглый. Вдалеке он увидел штабную машину — американский джип. Он подъехал к охраняемой зоне и остановился. Выскочивший солдат распахнул дверцу автомобиля, из него вышел генерал, но не американец. Судя по форме, француз. Затем, подав руку, он помог выйти женщине, одетой в черное. Поля шляпы и вуаль скрывали ее лицо. Однако манеры этой дамы, то, как она придержала платье, выходя из машины, мелькнувшие очертания ног, обутых в замшевые туфли на высоком каблуке — все это вдруг показалось до боли знакомым, все сразу же напомнило ему о Маренн. Сколько раз, оставшись наедине с собой, он вызывал в памяти ее образ — длинные, распущенные волосы, нагое тело, точно выточенное из алебастра, разгоряченное, восхитительное, близкое… За тот год, что он провел в плену, каждый ее взгляд, каждый ее жест, который он помнил и тысячу раз повторял в своих воспоминаниях, превратился для него в миф, в легенду. И он сам толком не мог даже разобрать, что было наяву, а что он сам себе придумал.

Интересно, к кому пожаловали эти французы, что им нужно? Дружественный визит союзников, недавно бывших врагами? Хорошенькое место нашли — тюрьма для военнопленных.

Он уже хотел вернуться в дом, когда вслед за французской дамой из машины выпрыгнула собака — немецкая овчарка. Она сразу же повернула морду в его сторону, и он узнал… Айстофеля. Сердце его бешено заколотилось. Ведь если это Айстофель… Маренн? Маренн и, вполне вероятно, ее сосед по Версалю, тот самый летчик Первой мировой войны, в которым она когда-то была обручена, теперь генерал и соратник де Голля? Зачем они приехали? Для Маренн это огромный риск. Он прислонился плечом к косяку двери, несмотря на всю выдержку, воспитанную годами тренировки, это уж чересчур. Он ожидал чего угодно, только не этого.

Пока французский генерал объяснялся с американцами, дама подошла к ограде тюрьмы. Собака подбежала, села у ног. Вдруг она взметнулась, завизжала, завиляла хвостом. Прикоснувшись рукой, затянутой в черную лайковую перчатку, к голове собаки, Маренн заставила Айстофеля замолчать. Но он дрожал всем телом, едва сдерживая эмоции — он увидел хозяина. Маренн тоже увидела Скорцени. Она подняла вуаль. Побледнев от волнения, он подошел ближе, насколько это было возможно. Уголки губ дрогнули, он улыбнулся, как бы успокаивая ее. Она сдернула перчатки и схватилась руками за прутья ограды, опутанные колючей проволокой. Шипы впились ей в пальцы, выступила кровь, ее широко распахнутые изумрудные глаза наполнились слезами. Он покачал головой: «Не надо, не надо, не плачь!»

— Мари, мы едем? — французский генерал подошел к ней. — Пожалуйста, не подходи так близко, это небезопасно.

Растерянная, не в силах совладать со своими эмоциями, она шла за ним, оглядываясь, и тащила за ошейник упирающегося Айстофеля. Садясь в машину, споткнулась и чуть не упала, де Трай успел поддержать ее. Он с удивлением поглядывал на Мари — он понимал, что что-то происходит, но не понимал что именно.

Скорцени стоял неподвижно и провожал ее взглядом, запоминая каждую черточку, каждое движение, запоминая навсегда.

— Мы сразу едем в аэропорт, — сообщил де Трай, когда они оказались в машине. — Нас ждет самолет. Довольно уже. Ты слишком разволновалась.

— Нет, мы останемся, — решительно ответила она. — Я хочу присутствовать на заседании трибунала. Это возможно?

— Зачем? — Де Трай пожал плечами. — Что за глупое любопытство. Зачем тебе снова вспоминать все то, что ты пережила, слушать о лагерях, о казнях? Разве ты не достаточно страдала?

— Для меня это важно, пойми.

Она взглянула на него. Ее глаза, точно два застывших куска яшмы, казались совершенно неподвижными, почти мертвыми.