Но как все-таки Ковальский оказался свидетелем в процессе над Отто Скорцени? Это казалось в высшей степени странным. Он никаким образом не участвовал в организации партизанских отрядов «вервольф», и даже не пострадал от их деятельности. Он, наверное, даже не знал, кто таков этот Отто Скорцени — и оказался свидетелем в суде над ним. Маренн подозревала, что это каким-то образом связало с ней. Что-то затевалось, но ее появление нарушило запланированный ход вещей. Не потому ли Скорцени совершенно неожиданно было предъявлено обвинение в геноциде, которого никто не ждал, что кому-то очень хотелось связать его дело с ее, что было, конечно, не трудно, свидетелей тут хоть отбавляй, а на нее свалить всю деятельность Бруннера? Кто мог стоять за этим? Тот, кто хотел убрать Скорцени с пути, кто-то из бывших соратников? Из тех, кто покровительствовали Бруннеру еще в рейхе? Одному ему такая задача, как повлиять на ход американского следствия, включить свидетеля да еще добиться, чтобы его заслушал трибунал, вряд ли была по силам. Тут и доктор Мартин не поможет. Нужны фигуры покрупнее. Но все, кто покровительствовал Бруннеру, — мертвы. Гиммлер, Кальтенбруннер. Кто еще? Мюллер? О его судьбе ничего не известно, но он с Бруннером дело иметь не будет — зачем? У него и так богатый арсенал способов, как обеспечить свое будущее. У кого, как ни у шефа гестапо, они имеются? Кто? Это необходимо узнать. Это тоже тайный враг, и его надо поскорее определить, чтобы лишить Бруннера поддержки. Кто-то из американцев, кто тоже подсел на его таблетки? Вряд ли Бруннер так опрометчиво стал предлагать их всем, кому попало, как только пал Берлин. Нет, это все-таки кто-то из рейха, прошлые связи. Тот, кто имеет влияние сейчас. Не явное, конечно.

Она попросила де Трая узнать, как Ковальский оказался в процессе. Но ведь де Траю могут и не сказать — тайна следствия. Зачем американцам выкладывать все как на духу какому-то французскому генералу, да и какие у него причины интересоваться. Вскоре он и сам станет подозревать Маренн в тайном умысле, если уже не подозревает, учитывая доклады Второго бюро. Кто еще может знать?

Ответ нашелся неожиданно. Прямо в ее гостиничном номере. И без всякого участия де Трая. Ответ крайне неожиданный.

Написав письмо Софи, она отнесла его портье и вернулась в номер. Ей сразу бросилось в глаза, что в комнате задернуты шторы — она хорошо помнила, что они были распахнуты, когда она выходила. Она понимала, что это вряд ли могло быть случайностью, но все равно направилась к окну, чтобы отдернуть шторы. Ее остановил знакомый голос, голос, который она не могла не узнать.

— Не торопись, Маренн. Нам лучше поговорить так.

Науйокс. Альфред Науйокс — она не могла ошибиться. Маренн повернулась. Алик сидел в кресле, в полумраке, и, войдя, она не заметила его. Он был одет в светло-серый элегантный костюм, очень походил на американца, даже в манерах появилось что-то от янки, какая-то легкая развязность, но выправка, прусская выправка — куда от нее денешься.

— Алик… — она не скрывала изумления. — Ты…

— Да, я, — он чуть склонил голову вперед. — Но это я раньше был Алик, а теперь Майкл Джонс, во всяком случае, по документам. И с большим трудом говорю по-немецки, зато по-англйиски — легко, откуда только все взялось. Спасибо господину бригадефюреру, в свое время он меня заставил выучить английский и еще два языка. Просто все мозги просверлил. Зато теперь меня совсем не отличишь от уроженца Калифорнии. Где сейчас твой красавец француз? — Алик подошел к ней и наклонившись поцеловал руку. — Я думаю, мадам, он явится не скоро.

— Сюда он не явится, — растерянно ответила Маренн. — Он не заходит ко мне, только звонит по телефону, и мы встречаемся в холле.

— Я это заметил, — Науйокс кивнул. — Потому и устроился так удобно, — он кивнул на кресло.

— Ты следил за мной?

— Конечно, прежде чем действовать, я изучил обстановку. Или ты забыла наши привычки?

— Нет, не забыла. Я рада тебя видеть, — она искренне улыбнулась. — Я читала в газете твои показания в Нюрнберге. Как тебе удалось освободиться? Тебя отпустили?

— Присядем.

Науйокс вернулся к креслу и жестом предложил Маренн сесть напротив. Когда она заняла место, он сел напротив, закурил сигарету, помолчав, продолжил:

— Да, я кое-что им рассказал. Но не более того, что предполагалось заранее.

— Заранее?

— Конечно. Ты думаешь, что я по собственной дурости угодил в плен? Они бы никогда меня не нашли, но тогда мне пришлось бы всю оставшуюся жизнь провести на нелегальном положении. А в этом есть свои неудобства, согласись. А мы привыкли жить красиво, — он криво усмехнулся. — Успели привыкнуть с тех пор, как ютились в подворотнях и подвалах в юности. Кроме того, это необходимо для продолжения работы, — он сделал паузу, многозначительно взглянув на Маренн. — Нашей работы.

Она промолчала. Она догадывалась, о чем идет речь.

— Ну, наговорил я им с три короба, они рты раскрыли. Все было очень увлекательно. Особенно в части, касающейся Кальтенбруннера. Мои показания внесли существенную лепту в вынесение ему окончательного приговора. Он весьма благополучно для всех нас угодил на виселицу.

— Благополучно?

— Конечно. Всегда нужна жертва, чтобы кровожадное чудовище, называемое фортуной, насытилось. А все остальные проскочили под шумок, пока она завтракала.

— То есть Кальтенбруннер заранее был выбран такой жертвой?

— Да, он ответил за СД, — Науйокс кивнул. — А мы будем работать дальше. В других организациях. Как ты понимаешь, — он снова усмехнулся. — Это не наше творчество. Не мое и даже не Скорцени. Так решил наш шеф Вальтер Шелленберг, и мы только претворяем в жизнь его решения.

— Я понимаю, — Маренн вздохнула.

Из стеклянной подставки на комоде рядом с креслом она вытащила сигарету. Науйокс, наклонившись, дал ей прикурить.