— Что ты имеешь в виду?

— Сверху синие, а снизу черные. Так, по крайней мере, кажется.

— И зачем это им, как ты думаешь?

Она продолжала смотреть на бабочек.

— Не знаю.

— Посмотри, что происходит с ними, когда они перелетают со света в тень. Но для этого лучше сесть и смотреть снизу.

То в тени, то на свету бабочки ныряли и плясали, кружились и играли друг с другом в прятки.

— Они исчезают. Они исчезают, когда вылетают на свет.

— Нет, просто оттуда, где ты сидишь, так кажется. На самом деле они никуда не деваются, просто ты на мгновение теряешь их из виду. Такой у них камуфляж, Изабелла. Помнишь, что я рассказывал тебе о мимикрии и камуфляже? Это и есть их способ выжить.

Она поглядела на Петраса:

— Поэтому изнанки крыльев у них черные? Чтобы никто не разглядел их снизу?

— Ненадолго, всего на миг, — поправил он ее, — ровно столько, чтобы хватило времени скрыться. Но помни — только с изнанки их крылья черные. Сверху они синие; ярчайшего синего цвета. Для врагов они темные, для остального мира — синие.

Глядя на старый телефон, Изабелла поняла: она может вызвать Петраса из своей памяти, как до этого вызвала фальшивого Броксимона, но с одним отличием. Броксимона она вызвала нечаянно, создав его из собственного страха, слабости и нужды. Петрас, наоборот, был полностью осознанным творением, продуктом любви и доверия лучшим воспоминаниям о друге. И его она привела сюда в помощь себе.

В этом ни на что не похожем мире на границе между жизнью и смертью ей стало ясно, что она способна творить удивительные вещи. Даже более удивительные, чем Лени, ведь она оказалась в этом мире живой, а та нет. В то же время Изабелла осознала, что должна быть предельно осторожна и точна в своем выборе. Здесь она могла творить «лепреконов» или вызывать мертвых, но каких и для чего, зависело исключительно от ее дальновидности, проницательности и воли.

Немного погодя, когда она уходила, Петрас сказал ей на прощание:

— Сердце и разум редко лгут одновременно, Изабелла.

Она остановилась у двери, ожидая продолжения, но он молчал.

— Я не понимаю.

— Что бы ты ни делала, прислушайся к себе, прежде чем действовать. Постарайся понять, какая часть тебя говорит правду, а какая лжет потому, что так безопаснее или проще.

— Познай себя? — спросила она с улыбкой.

— Поззззнай себя, — отозвался он, растянув согласную так, что ответ прозвучал как жужжание пчелы.

Когда она вышла за порог и захлопнула за собой дверь, на улице ее встретили с кислыми лицами Лени и псевдо-Броксимон. Ждали они долго.

— Ну?

— Я хочу «мор им хемд». Пытаюсь вспомнить, есть тут какое-нибудь местечко, куда мы могли бы за ним пойти.

Ответ Изабеллы был настолько неожиданным, что Лени машинально переспросила:

— Чего ты хочешь?

Изабелла повторила:

— «Мор им хемд».

Броксимон посмотрел на обеих женщин и спросил, не адресуясь ни к одной:

— А что такое «мор им хемд»?

Лени перевела взгляд с Изабеллы на Броксимона, потом снова на Изабеллу, и вид у нее был смущенный.

— Шоколадный торт. [28]

Винсент Этрих думал о еде, когда зазвонил телефон. Пока он шел через гостиную, чтобы ответить, его мысли были заняты миской супа. Большой белой миской с густым гуляшом и несколькими ломтями свежего хлеба. Коричневый хлеб, коричневый суп, белая миска…

Он взял трубку и рассеянно сказал:

— Алло?

— Стеклянный суп.

Слова оказались так близки к тому, о чем Этрих думал, что ему понадобилось целое мгновение, чтобы отделить одно от другого. И еще мгновение, чтобы вспомнить и осознать значение услышанного.

Стеклянный суп.

— Кто это?

— Тот, кто знает Изабеллу и стеклянный суп.

Броксимон вышел из комнаты для гостей, где Этрих положил ему на кушетку детский конверт.

— В чем дело? — Он дремал. В его голосе слышался отголосок зевка.

Этрих ткнул пальцем в телефонную трубку и сделал Броксу знак подождать.

— Что вам нужно?

— Дело не в том, что нужно мне, мистер Этрих, а в том, что нужно вам.

Винсент изо всех сил старался вспомнить, слышал ли он этот голос раньше. Кажется, нет.

— Я не знаю, о чем вы говорите.

— Ну, тогда нам надо встретиться, и я все объясню; если у вас есть время, конечно.

Броксимон одними губами произнес:

— Что стряслось?

Этрих отнял трубку от уха и медленно, тоже одними губами ответил: