Ха! Не я один умный: не успел я встать под душ, как в прачку влетел табун сержантов, моих однопризывников. Должно быть, тоже побросали свое шмотьё в расположении своих рот и прискакали сюда стираться.

Умно было придумано: стиральных машин было целых три, одна центрифуга для отжима и один огромный горячий металлической барабан для глажения простыней. Соседняя с моей стиральная машина заглотила пару дюжин хэбэшек и галифе, загудела мотором, вращая барабан, и шумная толпа, оскальзываясь на мокром кафеле, нагрянула в душевую. Народу было много, леек всего шесть и я мысленно похвалил себя за то, что оказался на двадцать минут умнее своего призыва: я уже успел закончить помывку и чистый, почти блестящий, достал из стиральной машины свое выстиранное хэбэ. Был соблазн пропустить его через центрифугу и тогда оно на ветерке через минуту станет сухим. Но я размыслил, что оно станет сухим и мятым и пошел вывешивать его на улицу, чтобы дать ему высохнуть естественным путем.

Возле бани сидел Рыжий и курил, глубокомысленно пуская кольца дыма.

— Оу, привет! — обрадовался я ему, — а ты почему не идешь стираться?

Рыжий прервал свое занятие:

— Ну, и сколько там леек?

— Штук восемь.

— А сколько сейчас там народу?

— Человек двадцать-двадцать пять.

— Так чего там всей кодлой табуниться?

Умно! Я присел рядом и попросил сигарету.

— Ты знаешь, что наши палатки недалеко друг от друга? — спросил он меня.

— Нет. А твоя где?

— Через три от твоей.

— Рядом, — согласился я.

— Ну, ладно, — Рыжий поднялся, — пойду и я постираюсь.

— Давай, Вован. Пойду устраиваться на новом месте.

Устраиваться на новом месте я пошел, небрежно повесив полотенце на шею. Пусть все видят: идет свободный человек и «неприпаханный» дух. Мимо караулки, мимо столовой, мимо каптерок — в палаточный городок. За столовой на помойке очередная пара губарей под надзором выводного грузила парашу. Время от времени я посматривал в их строну. Их чмошный вид и грязная работа наполняли меня светлой радостью. Это не я сейчас по щиколотку в жуткой слизи кидаю грязной лопатой тошнотворную массу, от одного вида которой уже хочется блевать, и не меня выводной отконвоирует обратно в душную бетонную коробку губы.

Одно только зрелище того, как грязную и неблагодарную работу, у тебя на глазах выполняют другие и ты к этому не имеешь никакого отношения — уже способно сделать человека счастливым. Согласен, гаденькое чувство.

Но кто из нас его не испытывал?!

Пока кто-то копошится в грязи и вонище, я иду чистый, постиранный и помытый. Наслаждаюсь легким ветерком, хорошей погодой, ярким солнцем и синим небом. А в сто раз больше — что не я сейчас ворочаю лопатой на помойке и надо мной нет командиров, чтобы посадить меня на губу.

Карантин распущен, Востриков отбыл в свое подразделение, которое хрен знает где находится, а мой настоящий командир на войне.

Я его еще в глаза не видел.

Как и он меня. Не знакомы мы с ним.

Палатка второго взвода связи мне понравилась с первого взгляда, едва я зашел в нее. Если в модуле было уютнее, чем в казарме, то палатка выглядела уютнее модуля.

Она не была маленькой, хотя и уступала размерами тем палаткам, в которых мы ночевали на границе. Возле стенок стояли кровати: с одной стороны шесть одноярусных, с другой шесть двухъярусных. Несложный подсчет давал знать, что в палатке никак не может разместиться более восемнадцати человек, а восемнадцать — это все-таки не двести! Свет давали несколько окошек в стенках и крыше, а также незакрытые двери. Света было достаточно, чтобы можно было читать газету. Между кроватями был оставлен довольно широкий проход, в котором стояли табуретки и чугунная печка-буржуйка. Стенки палатки были укреплены аккуратно подогнанными друг к другу досками от снарядных ящиков по которым прошлись паяльной лампой, прежде чем олифить. Изнутри — настоящая деревянная изба. Правда, с матерчатой крышей. В левом дальнем углу к доскам была приколочена длинная вешалка, под которой стояла штанга и гири. Значит, тут дружат со спортом. В правом углу такими же досками было отгорожено небольшое, совсем крохотное помещение — штаб батальона. Пространства в штабе хватало как раз на то, чтобы уместить там два письменных стола, две табуретки и оставить место, чтобы входящий мог поставить ногу возле двери. Между штабом батальона и вешалкой имелся второй выход. Если парадный вход смотрел на штаб полка и полковой плац, то запасной выход выводил к палатке хозвзвода, стоявшей за нашей. Второй выход имел небольшой тамбур. С внешней стороны в углу, который образовывали тамбур и стенка палатки, была оборудована курилка, завешанная от солнца и посторонних взглядов масксетью.

Я внимательно осмотрел палатку изнутри и снаружи и решил, что жилище, по солдатским меркам, роскошное и больше походит на дачу, нежели на казарму.

Дневальный, который меня встретил в палатке, полностью оправдывал свое название — «дремальный». Какой-то заспанный, понурый, с потухшими глазами. Уже заморённый, хотя служит столько же, сколько я.

«Родной, да разве можно служить с таким видом? Служить надо весело, на кураже. Тогда и служба легче и кулаков в рожу меньше. А ты ходишь по палатке, еле ноги переставляешь, об свой хрен спотыкаешься. Чмо — не чмо, солдат — не солдат. Не боец — это точно», — подумал я, разглядев его.

Из-за фиксы на верхней челюсти у дневального второго взвода связи была погонялка «Золотой». Он прославился на весь полк единственно тем, что смог перевернуть БТР. Честное слово: на него даже из других подразделений специально приходили посмотреть, на такого умельца! Дело в том, что перевернуть БТР невозможно в принципе. У БТР-70 низкий силуэт и ширина у него больше, чем высота. Такая пропорция делает его чрезвычайно устойчивым на любых углах наклона. Для сравнения положите тарелку на кусок фанеры донышком вверх и попробуйте найти угол, при котором тарелка бы перевернулась. Очень скоро вы убедитесь, что угол этот должен быть где-то близко к девяноста градусам. На БТРе я намотал в Афгане тысячи километров, наш БТР забирался на самые рискованные кручи, но у экипажа даже волос не шевельнулся от мысли, что БТР может перевернуться и похоронить нас под собой. Мы твердо знали, как дважды два: БТР перевернуться не может никогда! И вот, Золотой сделал это. Поэтому, интерес полка к персоне Золотого вполне объясним: точно так же люди приходили бы смотреть на забавного фокусника.

После того, как Золотой зарекомендовал себя как водитель-виртуоз, способный совершать немыслимое, с машины его сняли, щадя боевую технику. Комбат, жалея БТР, который умудрился перевернуть Золотой, решил дать боевой машине шанс умереть достойной смертью на мине или от гранатомета и посадил за руль водителя из другого подразделения, на время операции прикомандировав его ко взводу связи. Золотой, таким образом, остался не у дел, в радиостанциях он не смыслил ни уха не рыла и даже простым автоматчиком его взять на войну не рискнули. Поэтому, пока доблестный второй взвод связи делал связь воюющему батальону, Золотой остался на хозяйстве.