Весь наш геройский горно-стрелковый полк был красный и имел красное знамя.

И вообще — на этом берегу речки Амударьи, по эту сторону советско-афганской границы собрались одни красные. Ни одного сына маршала или внука члена политбюро тут не было.

Мы потолкались на пятачке у двух прилавков с импортным изобилием минут двадцать, подивились дефициту в свободной продаже и вышли обратно на улицу. Нас буквально раздувало от гордости за самих себя: в Союзе наши родители не имели возможности купить даже десятой части того, что мы только что увидели в магазине. Плевать, что у нас не было чеков — чеки мы еще получим в свое время, зато нам всего по восемнадцать лет, а мы уже допущены к «кормушке». Кто еще из граждан Союза ССР мог делать покупки в валютных магазинах на иностранную валюту или чеки Внешпосылторга? Ну, совпартноменклатура, да и то не каждый день. Валютные спекулянты — само собой, но — озираясь и оглядываясь, в опаске как бы товарищи в штатском не взяли за шиворот и не спросили: «а откуда, гражданин, у вас валюта, собственно?». Выдающиеся ученые и прима-балерины Большого театра.

Кто еще?

Еще работники посольств и торговых представительств за границей. Вот, пожалуй и все. Гордости и радости нашей не было предела оттого, что нас, сопливых, поставили в один ряд с партийным руководством, выдающимися учеными и дипломатами и мы тоже можем — ну, так, в принципе — законно владеть валютой и тратить ее по своему усмотрению.

Вернувшись в палатку связи и улегшись на второй ярус, мы повели философскую беседу о редкой удаче, выпавшей на нашу долю. Валяясь поверх одеяла, свесив сапоги в проход, чтоб не запачкать постель, мы сделали открытие, поднявшее нас в собственных глазах.

Все, кто имеет валюту, чем-то обязан государству.

Партийные секретари обязаны важно надувать щеки на скучных собраниях. Ученые обязаны что-то там изобретать. Балерины обязаны вызывать восхищение своей игрой на сцене и ездить на гастроли «за бугор». Дипломаты обязаны пить коктейли на посольских приемах и носить неудобные смокинги и фраки.

Только мы с Рыжим не обязаны ничем и никому. Нам будут платить чеками уже за одно только то, что мы просто оказались по нужную сторону границы. И домой на дембель мы притащим столько шмоток, сколько унесем. И не надо ни папы — директора завода, ни мамы — заведующей базой. Мы сами по себе — золотая молодежь на полном импортном обеспечении. Сами все достанем и все приобретем.

Подумать о том, что за инвалютные рубли мы обязаны два года подставляться под пули и шагать по минам, у нас не хватило ума.

Наши философические излияния и взаимный восторг прервал Барабаш. После обеда он заглянул в палатку связи и бросил нам на второй ярус две фиолетовых книжечки в твердой обложке — УГиКС.

— Учите обязанности разводящего. Сегодня вечером оба заступите в караул разводящими. Ты, — он показал на Рыжего — первым разводящим, а ты — палец дедушки Барабаша переместился на меня, — вторым. Вопросы?

Я раскрыл Устав: интересно же, что там пишут про разводящих?

— А ты, — Барабаш не спешил уйти из нашей палатки и теперь обращался к Золотому, — учи обязанности дневального.

— Сань, — жалобно хлюпнул Золотой, — память у меня плохая. Сколько раз учил — ничего не запоминается.

Барабаш, похоже, не обрадовался тому, что у Золотого такая худая память. Он снова повернулся к нам:

— Товарищи младшие сержанты! Хрена ли вы тут бока отлёживаете, когда у вас солдат устав не знает? Будете учить вместе с ним до полного посинения. Перед разводом приду — проверю у всех троих. И не дай Бог!..

Куда уж яснее. Ну, за себя и за Рыжего я был спокоен: у нас за плечами была учебка в которой умели будить память даже в том, в ком она уснула, казалось, на веки. Сложнее было с Золотым. Парень сам признался, что находится в полном беспамятстве.

Будем лечить.

— Спорим, — предложил я Рыжему про Золотого, — что через двадцать минут будет знать обязанности дремального как свои пять пальцев.

— Нет, — Рыжий сделал свою ставку, — через пятнадцать минут он у меня все выучит.

Золотой переводил затравленный взгляд то на меня, то на Рыжего. Физически мы были сильнее и выносливее его. С любым из нас один на один он не выстоял бы и минуты и теперь с тревогой ожидал решения своей участи. Ничего хорошего ему не светило.

— Десять минут — и он выучит наизусть. Без запинки. Бьем?

Рыжий протянул руку для пари:

— Бьем. Десять минут. Время пошло. Банкуй.

Я подошел вплотную к Золотому и стал «строить» его:

— Товарищ солдат, СМИРНО!

Золотой сделал вид, что не понял приказа, и что сам приказ относится не к нему, а кому-то другому и даже сделал попытку отвернуться от меня.

Ребенок! Глупый и неразумный. Он не догадывался, что у меня в запасе есть методы и против Кости Сапрыкина и с любым дебилоидом я спокойно найду общий язык.

С двух ударов.

Хватанув в учебке бессмысленных изуверств через край, я был готов с превеликой охотой делиться полученным жизненным опытом с любым, особенно, если он младше по званию и слабее по морально-волевым качествам. Вчера мы с Рыжим вдвоем «построили» шесть старослужащих, пусть чмыроватых, но их было больше нас втрое и они были старожилами полка. А у одинокого Золотого не было никаких шансов устоять перед нами. Стены палатки деликатно скрывали от постороннего глаза те методы, которые я собирался применить к Золотому, чтобы надежно заштопать суровой ниткой его дырявую память.