— Без меня, — бросает реплику Серж.

— Я так тебя и понял. Без меня тоже. А жаль. Ведь совсем иначе могло повернуться… Не хотели многие молдаване воевать. Еще и с нами пошли бы!

— Могли. Я тоже думаю, как бы не из-за этого война кончилась.

Эта мысль может быть ближе к истине, чем кажется. После того как наладились отношения с полицейскими, они кое-что начали рассказывать. Непримиримых врагов Приднестровья, готовых уничтожить и изгнать русских любой ценой, в молдавских армии и полиции было немного. С другой стороны, ропот от приказных наборов на Днестр был сильный. Вылазки оголтелых националистов, воровство и неуправляемость волонтеров, бездарное командование вызывали у ОПОНа и кадровых частей национальной армии раздражение и гнев. Началась волна неповиновений и самосудов. Эхо осуждения продолжает еще витать над историей с расстрелом жителей в Гыске и провокациями двадцать третьего июля в Бендерах. Если бы объединились разочаровавшиеся и недовольные солдаты с обеих сторон, то политикам, затеявшим кровавую кашу, было бы несдобровать… Но не случилось. Ничего не принесла гражданская война Молдавии. Наверное, этот опыт больших дел, эмоций и страстей при близком к нулю, а если сказать честнее, отрицательном результате, иронизировавший надо мной нигилист Приходько и называл романтикой.

Пока я молчу, Достоевский, толкнув меня локтем, закидывает за голову свои грабли, пару раз со вкусом потягивается и встает.

— Ну вот что, умник. Ты тут кучу слов сказал, про все науку навел. А я тебе ту же речь проще скажу: С таким отношением к людям, какое здесь, я тут долго оставаться не намерен. Не стало войны — и не стало тут правды. Потому что правда — она для людей. Если она не для людей, то нет ее вовсе! Так-то, умник!

Жутко довольный своей мыслью Достоевский готовится с достоинством удалиться. Но я останавливаю его:

— Ты не спрашивал себя, Серж, зачем вообще мы в это ввязались?

— Нет. Должен же был кто-то это делать. А ты что, по-другому думаешь?

Да, должен. Единственный и неоспоримый аргумент в поддержку того, что мы делали. Исходя из элементарной справедливости, националисты должны были хоть как-то по роже получить. Тысячи обманутых ими крестьян, тысячи ставших на их сторону мелких чиновников и озлобленных обывателей должны были увидеть, что против силы найдется другая сила… Достоевский ковыряется, прочищая и заново набивая трубку. Как он может курить раз за разом, пока дым из ушей не пойдет? Меня, как отошел от нервных и нескончаемых летних перекуров, так с третьей сигареты подряд уже воротить начинает. И вообще, когда нервишки на прежнее место прочно встанут, отделываться надо от этой привычки…

— Да нет… то же самое думаю…

— Я себя о другом спрашивал, — сунув трубку в зубы и мартыновским жестом воткнув руки в брюки, хмуро заявляет бывший поджигатель, — почему «кто-то» — это я? Почему я должен, а другие нет? И откуда взялись все те, кому все равно, а тем более те, кому от меня в лоб причитается? Присяга, что ли, в Советском Союзе у каждого была разная? Ты мне только не тули, как обычно, про плохое воспитание, обстоятельства и семьи несчастных молдавских военных! Туфта это все. Частности. Должна под этим настоящая причина быть, которая людей в разные стороны в таких масштабах разбросала. Ты об этом думал, профессор?!

— Думал.

— Ну и как? Что надумал?

— Коротко сказать? Не знаю, не получалось еще… Знаешь, по-моему, в каждой стране есть люди, которые считают ее своей, и те, для кого она чужая. А в нашей стране такая ерунда вышла, что все стали понимать её по-разному. Наша с тобой Родина — это Россия, как бы ее ни называли — Российская империя или СССР. Мы так сами ещё в детстве поняли, так чувствуем, хотя ни ты, ни я — не русские вполне. Связь души со страной — это у нас не национальная связь. Какое отношение к национальности имеет чувство свободы, когда кругом тысячи километров твоей, безграничной земли? Этого Европа в славянах и татарах никогда не понимала. Этим духом Россия приумножалась, пока в Европе рвали землицу на мелкие клочья. И этот непонятый европейцами дух вселял в них ужас.

Националисты меряют нас на себя, а мы, при всей своей русскости, не националисты! Но добили за семьдесят лет нашу Россию. Не стало свободы. Её отбирали ради ради великой идеи. Слишком многим людей заставили жертвовать, многое насильно меняли… И республик полсотни настругали. До идеала так и не добрались, зато отучили всех сосуществовать по-славянски, по-русски. Теперь ради денег свободу и жизнь отбирают…

Поэтому многие другие, бок о бок с нами жившие, — не так думали о Союзе. Они поняли Союз не как одну, слагавшуюся веками и теперь покрашенную на карте в разные цвета страну, а вроде множества республик, которые кто-то насильно вместе сложил и держит. Откуда на самом деле большинство этих республик взялось, как их сверху насаждали, — это ведь вопрос, который многие люди себе не задавали. Потом вся эта демагогия началась о национальных суверенитетах… Вот и вышло, что формально все родились и присягали СССР, а на самом деле, кто как понял: кто большой, от начала времен многонациональной России, а кто тому огрызку, без Южной Сибири, Белоруссии и Украины, без добытого Петром Балтийского моря, который назвали РСФСР. Третьи вообще посчитали, что присягают только своей союзной или автономной республике…

Серж молчит, и по нему не видно даже, слушает или нет.

— Потому и разнобой? — неожиданно спрашивает он.

— Да. Не все ведь понимают, что Союз был возродившейся, но оторванной от многих корней и загодя поделенной под нынешний развал Россией. Даже прочитай «СССР» наоборот — получится «РССС». На искаженное слово «Россия» похоже. И мы тут все, кто был в одной пробитой снарядами каменной коробке: ты, я, Али-Паша, Гриншпун с Семзенисом, да Сырбу с Оглиндэ, невзирая на место рождения и национальность, — из этой самой, любимой нами, изувеченной, но все еще не убитой до конца страны. Страны, которая ни Молдове, ни Литве не противоречит. Национальное нас не раздражает. Нас раздражают подлость и злоба, которые убивают людей и воздвигают границы… Мы — рожденные в РССС.

Из фойе гостиницы выползает Жорж.

— Присаживайся, Жоржик, — гостеприимно приглашает Серж своего постоянного компаньона.

Колобок садится и нашаривает в кармане портсигар. Протягиваю ему недавно приобретенный свой. Он игнорирует.

— О чем грустят отцы-командиры?

Жорж достает и открывает свою табакерку. Ну конечно, нужно ему потрошить мои «Зимбру»! У них еще есть «Золотое руно»! По аромату Сержева дыма мог бы догадаться!

— Да все о вас, дорогие подчиненные!