Шрифт:
— Ой, растрогал! У тебя-то какая забота?
— Сейчас Кацап снова как свинья нажрется. И Тятя, может быть, тоже.
— Пойти, что ли, помочь?
— Не сейчас. Чуть позже. Срань болотная отвалит с халявы, тогда пойдем.
— Вас ист дас, [69] как ты говоришь, «срань болотная»? — отзывается вопросом Жорж.
— Оперуполномоченные.
— А! Тогда понятно… Хорошая все-таки штука — мир. Бабье лето какое! Погодка — красота! Сколько раз мечтали так просто здесь посидеть! И вот теперь сидят, как сычи. — Глаголя этот жизнерадостный спич, Колобок поудобнее вкручивается в скамейку рядом со мной. Что-то он сегодня говорлив.
69
«Вас ист дас» (нем.) — «что есть».
— Мы ж хотели после победы, а не черт знает как! — кисло бросает Достоевский.
— Ну, это не причина!
— Да отстань ты. Мы не грустим. Лень просто! — отзываюсь я.
— Умгу, — кратким отзывом подтверждает Серж.
— Классное было лето! Лучше бы я вместо этого городишки пролежал бы под яблоней у ставочка. В садах все ветки — до земли! В правой руке — удочка, левую протягиваешь — и грызешь джонатан или белый налив.
Колобок определенно настроен лирически. И несколько часов перед этим где-то пропадал. У девок был, что ли?
— Скоро от твоего поросячьего счастья в селах все коровы с козами передохнут!
— Это почему же?
— Почему-почему, — дразнит его Серж. — Сожрут их казаки, баста!
— Я же сказал сдохнут, а не сожрут.
— Тогда объясняй!
— Чего объяснять? Урожай в самом деле огромный. И не убирает никто. Не видели, что ли? Под деревьями красно от яблок и прочего. Осы кусаться перестали, от обжорства падают на лету! В сады скот забредает и жрет. И после травы переварить падалицу не может. Копыта у них крючит, животы раздувает — и капут, заворот кишок.
— Ужас! Неужто такое от фруктов бывает?
— Глянь! Признался-таки, что козел, — боится! — резюмирует опасения напарника благодушествующий Достоевский.
Жорж по старой привычке этой язвы не замечает.
— А местами падалица и вовсе слоем бродит, бакш от браги до небес стоит! Скотина, нажравшись, лежит пьяная в стельку. Последний раз ехал — десяток овец у осыпавшегося виноградника видел. Никакие. Даже стоять не могли. Хозяин с пастухом как раз подогнали грузовик и кидали их в кузов.
— Скоро и мы тоже… Подниматься не пора?!
Лениво делаю Сержу тормозящий жест рукой. Пропить остатки мозгов, как Федя и Тятя, мы успеем. Лучше еще немного подразним Жоржа, не успевшего охладеть от проявленного нами цинизма.
— Эх! Может, к воде лавку подтащим? — с другого боку заходит Колобок на тему. Но желающих тащить нет.
— А может, тебе и удочку принести?
— Нудятина! Зачем с удочкой сидеть, когда гранату бросить можно? — критикует мою идею Серж.
— От гранаты толку нет. С пацанами проверяли. Бултых, бабах — и одна дохлая жаба плавает.
— Надо было бросить две.
— Ну и две жабы было бы.
— Некультурный ты человек, Жорж! По французским меркам очень прилично! Такой деликатес всплыл!
— Вот сам и жри!
— Я в конце июня, когда жрать совсем нечего было, об этом уже подумывал.
— Фу-у!
— А что, раков жрать, что ли? Не знаешь, чем в Днестре они уже полгода питаются?!
— Ну и что? Мясо-то чистое!
— Я, — говорю, — ни разу в жизни этих противных раков не ел!
— Гонишь! Чтобы ни разу не ел раков?! И пиво с ними не пил?! Не верю!
— Это твое дело, верить-не верить. Я на самом деле их ни разу не ел.
— Все равно не верю.
— Почему? Я же верю, например, что вы с Сержем всю жизнь не читали ничего, кроме «Мурзилки» и обрывков газеты «Спорт», что в уборных всегда лежала вместо бумаги. Вот только где он там про царя вычитал, не знаю…
— Баста! — возмущается Достоевский. — А ну, замок, вали отсюда!
— Тогда пора идти пить!
Поднимаемся в комнату, а там Тятя уже приладился вздремнуть. Рядом Федя разлагольствует с красной, как семафор, рожей, обращаясь преимущественно к стенке. Хрипит из потасканного магнитофона «Водочка». Трезвее всех выглядит сидящий в дальнем углу рыбничанин. По комнате, как крысы, шныряет пара слободзейцев. Один из них как раз порывается залезть в шкаф. Типичный швайнфест [70] с мазуриками, обирающими впавших в прострацию пьянчуг.
70
«Швайнфест» (нем.) — сельский праздник по случаю забоя свиньи.
— Эй, мент! Тебе чего здесь надо? — окрикивает его Серж.
Это тот самый белобрысый опер, который выпросил у меня «Наставления».
— Когда книгу отдашь? — спрашиваю у него.
— Скоро! Через день!
— А ну скройся! Мы с нашими алкашами поговорим!
Слободзейские оперы ретируются. Достоевский с грохотом отодвигает ногой стул от стола и садится напротив Кацапа.
— Охренели совсем?! Вы чего позволяете им здесь лазить? В шкафу гранат полно, хотите, чтобы стырили?!