– Флуоксетин – это тот, что входит в салант? – уточнила я.

– Просто еще одно название, – пожал плечами психиатр. – Пациент может этого не понимать, но врачам-то все отлично известно! Антидепрессанты нового поколения имеют стимулирующий эффект амфетаминов. Даже валиум…

– Валиум?! – взвизгнула Вика. – Мама его горстями ест, особенно если впереди маячит доклад на какой-нибудь конференции!

– Ну, валиум считается сравнительно мягким препаратом, однако я спешу подчеркнуть слово «сравнительно»! Ту есть еще один «подводный камень», если можно так выразиться. Иногда утверждают, что насилие имело место потому, что пациент якобы не принял свое лекарство.

– А это не так? – уточнил Лицкявичус.

– Подобные тезисы, Андрюша, проводятся в средствах массовой информации в интересах психиатрии, для того чтобы отвлечь внимание от препаратов как источников возникновения склонности к насилию. Однако я готов отстаивать свою точку зрения перед кем угодно: именно психотропные препараты вызывают такие состояния, и они должны продаваться с уведомлением о возможных рисках. Естественно, это невыгодно как продавцам, так и производителям. Истина заключается в том, что неконтролируемое насилие – это побочный эффект прекращения приема психотропных препаратов. Кроме того, у больного возникает точно такая же ломка, как и у любого наркомана, принимающего героин или экстази. При этом некоторые из них «слышат» не только предложения «полетать» с крыш зданий или утопиться, но и приказы убивать… Последствия могут оказаться еще тяжелее. Вы, должно быть, слышали о талидомиде?

– Если не ошибаюсь, это такой иммунодепрессант, – неуверенно проговорила я.

– Верно. Талидомид – седативное и снотворное средство, получившее широкую известность из-за своей тератогенности. В пятидесятые годы в ряде стран мира родилось, по разным подсчетам, от восьми до двенадцати тысяч детей с врожденными уродствами, обусловленными тем, что матери принимали препараты талидомида во время беременности. Это заставило многие страны пересмотреть существующую практику лицензирования лекарств, ужесточив требования к препаратам. Тем не менее талидомид не снят с производства: он применяется для лечения проказы и онкозаболеваний. Самое главное, его применяют при лечении ВИЧ.

– Серьезно? – удивился Никита. – А как же тератогенность?

– Ну, тут уж, как говорится, пан или пропал! – ответил Павел.

– Отличное «клиническое испытание»! – пробормотал Леонид. – Подопытные – все население!

– Ну, давайте не будем драматизировать, – сказал Кобзев, видимо, испугавшись, что полностью подорвал нашу веру в медикаментозную терапию. – Талидомид, скорее, печальное исключение, нежели правило. Все, что я хотел сказать, – нужно проявлять чрезвычайную осторожность при применении любого психотропного препарата, и уж совершенно неприемлема ситуация, когда его назначает врач, не имеющий непосредственного отношения к психиатрии! Кроме того, не забывайте, что большинство таких лекарств относятся к новому поколению, то есть период времени, в течение которого их принимают, еще недостаточно длительный. Кто знает, что выявят врачи в дальнейшем?

– И захотят ли они об этом сообщить общественности! – мрачно добавил Лицкявичус.

– Это точно, – кивнул Павел. – Должна взорваться «бомба» – такая, как в случае с талидомидом, чтобы общество и власти всерьез занялись сей проблемой!

Внезапно Вика вскочила с места.

– Мне надо срочно позвонить! – пробормотала она и скрылась за дверью.

– Что это она? – спросил Никита.

– Думаю, звонит матери, – усмехнулся Лицкявичус. – Теперь будет с пристрастием проверять, что она принимает в качестве снотворного!

– Между прочим, это правильно! – подняв вверх указательный палец, заметил Павел. – Мы… я, конечно, не имею в виду нас с вами, но люди без медицинского образования пихают в себя, что ни попадя, совершенно не думая о последствиях. Ко мне ежедневно приходят пациенты с разными проблемами. Я начинаю разбираться, задавать вопросы, а мне говорят: «Доктор, зачем тратить драгоценное время – дайте мне таблетку, и вся терапия!»

– Все хотят панацею! – усмехнулся Никита.

– Беда не в желании пациента получить панацею, – покачал головой Лицкявичус. – Это вполне нормально для больного человека. Проблема во враче, который прописывает ему лекарство, уверяя, что оно действительно является панацеей!

– И не предупреждает о последствиях, – закончил Кобзев.

– Разумеется! – воскликнул Леонид. – Разве станешь предупреждать пациента, получая «откаты» за каждый пузырек препарата? Это – проблема системы, а не какого-либо отдельно взятого врача или лекарства.

– Но мы, к счастью, бороться с системой не собираемся, – сказал Лицкявичус. – Наше дело на данный момент – ситуация в «Сосновом раю». И тут я вижу сразу несколько препятствий. Во-первых, мы никогда не докажем, что Татьяна Донская принимала салант или какой-то другой антидепрессант: если уж руководство клиники позаботилось о том, чтобы «сослать» медсестру Малинину, то оно не могло оставить без внимания медицинскую карту певицы с терапевтическими назначениями.

– А эксгумация? – предположил Никита.

– Снова проблема. Начнем с того, что у нас нет полномочий, Никита – ты забываешь, что я официально больше не руковожу ОМР. Кроме того, сейчас мы вряд ли обнаружим в тканях Донской следы антидепрессанта, ведь прошло слишком много времени, а он выводится из организма довольно быстро. Возвращаясь к вышесказанному, – продолжил он, – второе и, на мой взгляд, самое серьезное препятствие заключается в том, что мы не сумеем доказать, что препарат, принимаемый опрошенными нами людьми или Татьяной Донской, и в самом деле потенциально опасен. Побочные действия антидепрессантов известны всем, кто хоть мало-мальски имеет отношение к психиатрии, но прецедентное право здесь не сработает. Необходимо доказать, что именно прием этого конкретного препарата спровоцировал неадекватное поведение, а это практически невозможно!