– Да, но… Понимаете, Агния, он сказал, что это – простая формальность, мол, надо же как-то объяснить самоубийство Татьяны… Я не думала, что мертвого можно в чем-то обвинить!

– Жена Рубина пытается обелить его имя, так как не верит, что он был способен причинить вред женщине и довести ее до самоубийства.

Ольга снова опустила взгляд на свои руки. Ее тонкие пальцы с широкими подушечками нервно сжимались и разжимались.

– Помните, вы сказали, что я не совершила ничего противозаконного? – проговорила она наконец, не поднимая глаз.

– Конечно. Что-то не так?

– Я дала ложные показания. На самом деле Геннадий Борисович никого не насиловал… Господи, да он Таньку вообще всерьез никогда не воспринимал – она для него была слишком молодой, слишком глупой! Геннадию Борисовичу нравились женщины постарше и поопытнее.

– Кто-то конкретно? – насторожилась я.

– Не могу сказать наверняка, но за время работы с ним я некоторым образом изучила его вкусы.

– Почему вы солгали, Оля?

– Потому что я действительно не думала, что кто-то пострадает, ведь они оба, Геннадий Борисович и Татьяна, мертвы! Следователь сказал, что закрыть дело в таких обстоятельствах проще простого…

– Оля, мне нужно точно знать, что произошло в день убийства.

– Да я и сама не знаю! – кисло ответила девушка. – Дело было так. Татьяна обычно приходила в самом конце приема – не знаю, почему, так уж повелось, то есть не раньше восьми-девяти часов вечера. В тот день она опоздала и появилась только в половине десятого. Я готовила ее и стерилизовала иглы на массажном столе, а Геннадий Борисович находился в своем кабинете, смежном с процедурной. Потом мне позвонили по мобильному…

– Кто позвонил?

– Да так, парень один. Я не хотела, чтобы Татьяна слышала наш разговор, поэтому вышла, а когда вернулась…

– Погодите, Оля, – перебила я. – Когда вы выходили, Рубин был в своем кабинете, правильно?

– Да. Вернее, я знала, что он там, но не видела его: из процедурной есть еще один выход, прямо в коридор. «Гости» обычно входят через главный вход, а выходят через вторую дверь, чтобы не встречаться друг с другом в кабинете и не создавать толчею.

– Понятно. И как долго вы отсутствовали?

– Да минут, наверное, семь-восемь… но никак не больше десяти, честное слово! В любом случае, мое присутствие не требовалось: Геннадий Борисович просто вошел бы и…

– А разве вы не должны были предупредить его, что все готово к процедуре?

– Ой, забыла совсем! – хлопнула себя по лбу медсестра. – Конечно, должна была, но я не стала этого делать, потому что к Геннадию Борисовичу пришли.

– Пришли? Другой пациент?

– На самом деле в тот день Татьяна была последней, – задумчиво проговорила Ольга. – Не знаю точно, была ли другая его посетительница пациенткой…

– Но вы уверены, что приходила женщина?

– Совершенно – я слышала женский голос.

– Узнали его?

– К сожалению, это было бы невозможно.

– Почему же?

– Видите ли, в процедурной хорошая звукоизоляция. Геннадий Борисович любил включать музыку для релаксации – знаете, звуки природы типа «шум прибоя» или «шелест ветра», а иногда и какую-нибудь легкую классику. Чтобы не беспокоить других врачей и «гостей», там сделали звукоизоляцию.

– То есть, – уточнила я, – вы могли бы разобрать, что голос женский, но не сумели бы идентифицировать его?

– Точно.

– Хорошо. Что случилось потом?

– Потом – просто кошмар какой-то! Я вернулась, а в процедурной – ни души, зато дверь в кабинет Геннадия Борисовича была приоткрыта. Оттуда доносились какие-то странные булькающие звуки. Я вошла и увидела… увидела…

Девушка прикрыла глаза и глубоко вздохнула, будто пытаясь прогнать от себя стоявшее перед ее глазами страшное видение того вечера.

– Я увидела Татьяну Донскую, – наконец продолжила Ольга. – Она стояла на коленях в луже крови… Господи, я никогда в жизни столько крови не видела – как будто корову зарезали! Ой, что я говорю?! – она тут же прикрыла рот рукой и устремила на меня круглые, как плошки, глаза с расширенными зрачками.

– Ничего-ничего, – сказала я. – Все в порядке.

– У Татьяны руки были измазаны кровью по локоть… и лицо… она все пыталась… подняться, но ее ноги скользили по полу – из-за крови!

Я на мгновение представила себе эту картину и поняла, какой ужас, должно быть, испытала Ольга, увидев место преступления. И этот ее ужас наверняка не шел ни в какое сравнение с тем, что чувствовала Татьяна Донская, сообразив, что она натворила!

– А голова Геннадия Борисовича… – все говорила медсестра, словно забыв о моем присутствии и уставившись в стену за моей спиной, – ее просто не было… Вернее, голова была, но лицо!..