Когда она закончила, Рихард беспомощно и умоляюще посмотрел на нас, не решаясь начать разговор…

Что это все-таки за братцы такие? Нет, не колдуны и не бесы, конечно.

Это пусть дураки верят в корабли с экипажами из чертей да мертвяков. Но то, что не простые люди, не такие, как мы, — голову кладу! Пусть там они насчет многих вещей не рубят ни гульдена, а по тому, как смотрят, что у них на мордах, — видно. Ну хорошо, поверю, что они из каких-то далеких краев. Хотя, понятное дело, люди они бывалые и повидали многое. Так и быть, поверю. То, что ихняя скорлупа непонятно скроена (где такие строят, и не допру, хотя пять лет плавал), — это тоже пропустим. А все остальное? Начиная с того, что они вытащили меня с того света — просто взяли и вытащили. Я бы сам никого вытаскивать не стал — себе дороже! Да мало ли: кого надо, того и топят — это уж закон такой для таких, как я! Дальше: ну кто в здравом уме на Святую инквизицию попрет? Пусть и не та она, что прежде, но все-таки псы Божьи, одно слово. Так грызанут, что тут же с копыт долой. Еще: они думали, я не видел, а я-то ясно срисовал, что за штучку они прячут в рундуке, на котором этот припадочный неверный спит (точно неверный, чтоб мне пива не пить, — я-то их повидал!). А прячут они там мушкет, ни на одно нормальное оружие не похожий и вообще непонятный какой-то. Но то, что это не дудка, а ствол, и ствол серьезный, — голову кладу. А вот еще, кстати: чтобы мусульман да с христианами в одной команде был — когда это такое было? Непонятные люди.

Но — настоящие. Вон, ради тех двух женщин готовы смерти башку в пасть сунуть. А вроде они ничьи не жены, не любовницы… Видно, своих не бросают. Стало быть, повезло мне, что я с ними теперь. Правда, еще вопрос — свои ли мы уже для них? Не из-за себя дергаюсь — из-за Ильки. Не дай Господь с ней что случится — себе не прощу…

— У тебя странное имя для христианки…

Девушка обиженно посмотрела на меня:

— Ильдико — это дочь древнего немецкого короля. Аттила сделал ее своей женой, грозя убить отца и братьев, но в первую брачную ночь она заколола самого Аттилу и избавила мир от языческого тирана… За что имя ее с благодарностью вспоминают все добрые христиане…

Видимо, в данный момент Ильдико наизусть цитировала какую-то старинную хронику.

— Ты знаешь, кто такой был Аттила? — вдруг спохватившись, спросила она.

— Знаю, царь гуннов.

Надеявшаяся поразить меня своей образованностью, она разочарованно хмыкнула.

— Это отец хотел, чтобы меня так назвали. Он был ученый человек, полубрат ордена миноритов. Поэтому настоящей свадьбы с матерью и не было.

— То есть? — удивился я. — Он монах был, что ли?

— Ты чего, с луны упал? — Ильдико уставилась на меня. — Какой тебе еще монах? Сказано — миноритский полубрат.

— Он из Беловодья, — бросил спустившийся в кубрик Рихард.

— А, схизматик. Тогда понятно.

Припоминаю, что миноритами тут звали членов полумонашеских общин, ведущих довольно замкнутый и суровый образ жизни, хотя им и не запрещалось иметь семьи.

— Он о нас заботился и к Рихарду как к родному сыну был. Он даже читать нас научил и книги приносил из библиотеки монастыря, — продолжала вспоминать она.

Появившись только вчера на «Чайке», Ильдико уже прочно освоилась здесь и тут же по неистребимой женской привычке принялась наводить порядок. Даже успела прикрикнуть на Ингольфа, который заявил, что, дескать, и так хорошо. И съездить тряпкой по физиономии Тронка, вздумавшего дружески хлопнуть ее пониже спины. И фыркнуть на Файтах, попытавшуюся было проявить свой гонор. И сварить из опротивевшей уже селедки и моркови с луком очень вкусный суп, съеденный нами дочиста. И вообще — нам с ее приходом словно стало легче дышать.

Одним словом, было ясно, что наша команда увеличилась еще на одного человека. То есть на двух.

Я чувствую, что они — особенные. Не такие, как все люди, что здесь живут.

Иногда просто становится непонятно: как этого другие могут не видеть? Хотя бы: как они относятся друг к другу, что старшие не орут на младших (да и как будто нет таких тут, а все словно братья). Ими командует князь (и в самом деле, как он мне сказал, самый настоящий), а обращается с другими как с равными.

У нас паршивый лавочник на того, кто беднее его, и плюнуть-то побрезгует, а тут — целый князь…

И еще, главное, может быть: хотя они люди, сразу видать, немало крови пролившие, а не злые. Нет в них той злобы, что из наших людей так и лезет. Не понимаю я этого, но чую — не такие они. Уж не знаю, кто и откуда, но чувствую одно: с ними мне сразу спокойно стало.

А я чутью своему доверяю. Как же иначе: пусть у меня отец полумонах, зато бабка, как ни крути, — знахарка. Стало быть — ведьма. Пусть и белая, и с церковным благословением, а все равно ведьма.

Перед нами возвышалось громадное, метров двадцать высотой, здание городской тюрьмы, сложенное из неровного древнего кирпича. Ворота были наглухо заперты. Перед ними ходил взад-вперед, позевывая, стражник.

Метрах в тридцати, у стены, за которой расположены казармы городских стрелков, у очень похожих ворот — очень похожий стражник. Стражник производил впечатление не особо бдительного. Да и не удивительно — из этой тюрьмы за все почти триста лет никто не сумел бежать.

Как рассказал Рихард, приговоренных доставляют из тюрьмы по главной городской улице либо на площадь Кита, либо на Маркплац, где и производят казни. Дабы не тратиться каждый раз на плотников и дерево, магистрат вольного города Роттердама еще сто лет назад повелел изготовить из почти вечного тикового дерева разборную виселицу, которую при необходимости извлекают из подвала городской тюрьмы и быстро, всего за несколько утренних часов, устанавливают. Рихард вспомнил к случаю рассказы деда, еще мальчишкой заставшего настоящие аутодафе с кострами. Тогда по этому случаю устраивались настоящие шествия вроде карнавальных. Осужденных вели по всем главным улицам под пение молитв, гимнов и похабных песен (н-да, что ни город, то норов). На площади, где назначалась казнь, выступали шуты и артисты, веселя собравшуюся публику, показывали представления, вышучивающие нечистую силу. Сам дед тоже в них участвовал и даже играл короля чертей и главного повара адской кухни. Обычно местом совершения правосудия избирается Маркплац — главная торговая площадь, хотя в любом случае кортеж не минует ее. Решение суда, по местным правилам, объявят уже на месте, перед самой казнью. Даже если приговоренные помилованы, они узнают об этом только с петлей на шее и капюшоном на глазах.