При взгляде на ее почерк я ощутил, как ледяная тоска вдруг хлынула в душу. Яркий электрический свет словно потускнел. Я замер с книжечкой в ладони, чувствуя, как слезы вот-вот хлынут из глаз.

Перемена, случившаяся со мной, не укрылась от внимания моих опекунов.

Перед ними прошел, надо думать, не один такой, как я, и они хорошо знали, как надо поступать в подобных случаях. Старший резким движением выдернул книжку у меня из рук и тут же швырнул в печку.

Теперь я даже благодарен этим грубым и суровым людям, их жестокой мудрости.

Но для того чтобы их понять, мне самому сначала потребовалось стать таким, как они. А тогда…

Я глядел, как исчезают в пламени странички, сворачивается коленкоровый переплет, и чувство было подобно тому, как если бы этот огонь жег меня.

— Вот так, парень, — невесело усмехнулся бородатый, — что поделаешь, надо перетерпеть.

Видимо, взгляд мой, обращенный на него, был весьма красноречив.

— Только не вздумай драться со мной. — Он продемонстрировал мне кулак с пивную кружку величиной. — Имей в виду: драться меня учил офицер из вашего времени, из этих, как его… ну, которые с неба прыгают.

Его товарищ, став позади, положил руку мне на плечо — то ли чтобы приободрить, то ли на случай, если я не внемлю предупреждению.

Боль постепенно схлынула, хотя тяжесть в душе осталась. Мне вдруг стало почти все равно, что будет со мной дальше…

Так, в полупрострации, я потащился следом за парнем прочь из ангара.

Попетляв среди строений этого странного поселка, мы остановились возле узкого и длинного бревенчатого сооружения, напоминавшего не то лабаз, не то блокгауз из вестернов, если бы не квадратные окна.

Я миновал тамбур с полудюжиной курток на гвоздях и прикорнувшим в углу красноносым рыжим крепышом, из-за пазухи которого выглядывало бутылочное горлышко.

Мой провожатый подтолкнул меня вперед, и я оказался в длинном помещении, уставленном узкими топчанами. Никого кроме нас тут не было. В воздухе плавал аромат табачного дыма.

— Вот, стало быть, твоя койка. — Он остановился у одного из топчанов. — А вот, — он наклонился и вытащил из-под ложа длинный парусиновый мешок с кожаными лямками, — это теперь тоже вроде как твое. Барахло прежнего хозяина. — Он швырнул мне оказавшийся довольно увесистым баул. — Ему теперь уж точно не понадобится, а ты вроде как его наследник. Ну, вроде все. Сиди тут и жди.

— Кого? — не понял я.

— Боцмана Горна, — высокомерно сообщил он мне и удалился.

Я остался в одиночестве. Барак, кубрик или казарма (как лучше это назвать?) была пуста.

Мне ничего не оставалось, как сесть на спартанского вида койку — одеяло грубой шерсти поверх голого матраса — и дожидаться своей участи. Это было самое умное, что пришло мне в голову (два других решения были: попытаться вылезти в окно и бежать куда глаза глядят либо разбить себе голову о стенку, покончив со всем разом).

Наконец дверь распахнулась и появился вышеупомянутый боцман — высокий широкоплечий мужчина в тельняшке с широкими полосами и берете с потешным помпоном.

Он внимательно осмотрел меня с ног до головы, подергал сжатую в кулак пиратскую бородку. Потом между нами состоялся примерно такой диалог:

— Как зовут?

— Василий.

— Бэзил, значит. Не моряк?

— Нет.

— Готовить умеешь?

— Умею.

— И то дело. Укачиваешься?

Я помотал головой.

— Совсем хорошо. Ну, посмотрим, что из тебя выйдет. И не из таких нормальных людей делали! А теперь пошли работать.

Мне ничего не оставалось, как поплестись следом за ним.

Подойдя к покосившемуся забору, он толкнул калитку, и мы оказались на заднем дворе кухни или столовой, если судить по витавшим в воздухе запахам.

— Вот, — он показал на громадный штабель поленьев, рядом с ним стояла изрубленная колода, в которую был воткнут топор, — будешь колоть дрова. До обеда и от забора — так, что ли, у вас говорят? — Он коротко хохотнул. — Чем больше нарубишь, тем больше поешь.

Хлопнув калиткой, он оставил меня наедине с дровами.

Делать было нечего: благословив свои занятия йогой и дзюдо, я принялся за работу.

Прошел час, потом другой, и еще какое-то время. Топор вываливался у меня из рук, на ладонях появились кровавые мозоли, а проклятые дрова, казалось, все не убывали.

Я давно стащил с себя куртку и рубаху, но все равно обливался потом.

Каждая мышца буквально вопила об отдыхе, но я чувствовал, что если сейчас прекращу работу хоть на минуту, то больше уже не смогу сделать ни одного движения.