Борелли наклонился совсем близко.

— Извините. Я не хотел…

— Вашей вины здесь нет… Я не знаю…

Ночь, пустота, расстояния… И она сама — такая незначительная…

Его ладонь легла на ее плечо.

— Шш! Вы должны быть счастливы. Взгляните на себя как бы со стороны. Вы — на отдыхе. Вы развлекаетесь. Так ведь говорят, правда?

— Это все мой муж придумал, не я. В смысле, уехать вдвоем подальше от дома. Нет, я не против, но идея была его. У нас с ним не ладится.

— Значит, Луиза, вам от этой поездки совсем невесело?

— А вот и весело — правда весело! — внезапно улыбнулась она.

Возвратились Кэддоки.

Достав круглое зеркальце, Луиза подправила макияж и рассказала Борелли про «полосатую» картину, купленную Кеном на «Кристи». Тот покивал, не сводя с нее глаз. Между ними свесился край джутовой шали Гвен. Улыбаясь в темноте, Гвен спросила, не поменяется ли кто-нибудь из них местами, чтобы Леон смог сфотографировать последнее действие.

Какой холодный день выдался во вторник — согласно ожиданиям. И в придачу ветер — неодолимым потоком. Он просачивался в уши, леденил мозг, стекал вниз по открытой шее, взрез ал подбородки и декольте. Вскорости он отыскал промоины в брюках; проник в запретные пределы. Туристы переходили Темзу: по какому же, собственно, из лондонских мостов? За день возможно было прогуляться по всем девяти. Норт взял на себя функцию экскурсовода. У него была карта и пара крепких ботинок. Холод его явно взбодрил. Помимо всего прочего, он подметил, что английские бродяги ошиваются у мостов и все — неизменно в шарфах (как правило, в красных). А еще казалось, будто большая часть населения либо заблудилась, либо пытается установить свое местонахождение: Саша и Вайолет всякий раз разражались смехом при виде очередной пары, склонившейся над картой в миниатюрной легковушке, либо при виде очередного полицейского, указующего направление сощуренному пешеходу. Какой-то полковник сверялся с компасом цвета хаки. Водители такси орали на замешкавшихся коллег. Почитай что с рождения Норт обладал необыкновенной сноровкой складывать карты. Ему приносили карты, чтобы он сложил их как надо. Именно любовь к картам, глобусам и атласам много лет назад привела его окольным путем в мир зоологии. Столько карт изучил он в свое время, что даже одевался, сам того не сознавая, в приглушенно-пастельные цвета картографии: желтые плисовые брюки (6000–9000 футов над уровнем моря), трикотажную темно-бордовую куртку (антарктическая тундра), «вайелловую» рубашку [32] персикового цвета (менее одного дюйма осадков в год); а красная крапинка на шерстяном галстуке наводила на мысль о государственных границах либо о «населении свыше 500 человек на квадратную милю».

Туристы присели отдохнуть в «Старосветском кафе». Сашин носик горел огнем. Вайолет закурила.

— Один мой коллега в Сиднее коллекционировал железнодорожные станции, — рассказывал Норт. — Он уверял, будто лучше его коллекции во всем Южном полушарии не сыщется. Безусловно, в молодости Джек изрядно попутешествовал. Так, например, он может похвастаться старым дрезденским вокзалом и несколькими японскими; сейчас они уничтожены. Джек всегда умудрялся повернуть разговор так, чтобы всплыла его «коллекция». И уж тогда просто удержу не знал.

Норт тихо рассмеялся. Саша с подругой обе заинтересованно слушали.

— В его коллекции числились самые жаркие станции мира, самые протяженные, самые широкие. Есть даже одна круглая. Он частенько упоминает вокзал Муссолини в Риме: вы про такой знаете? Гигантский мраморный мавзолей. И одна моделька припрятана, из тех, что строились в Германии для концлагерей… Но должен сказать, что остальные — чертовски завлекательны. Есть вокзальчик высоко в Гималаях, совсем крохотный, свежим чайным листом пахнет; а бразильские пропитаны ароматом кофе. Моя неизменная любимица — станция в Занзибаре. Джек рассказывает, там всегда жарко и благоухает гвоздикой.

Прихлебывая чай, Норт состроил гримаску.

— Кстати, вспомнилось. Дома он много лет подряд пытается воспроизвести чай и кофе привокзальных буфетов, да только достичь нужной водянистости у него, хоть убей, не получается. Так о чем это я? Что еще у него есть? А, знаменитая нью-йоркская станция, построенная под небоскребом, и еще мексиканская, внутри собора. Флиндерс-стрит, [33] Амритсар, Эдинбург, Рангун… На Филиппинах вокзал отстроен целиком и полностью из тростника — тростниковые стены, тростниковые сиденья. Был один, как страшный сон… не помню где. Проржавевший насквозь. Платформа, скамейки, даже билетная касса, если верить Джеку, — все было сделано из старых рельсов. Пассажиры всегда уходили с вокзала с порыжевшими ладонями. Но Джек — он такой же, как все коллекционеры. Больше всего он гордится раритетами. Есть у него один вокзал, куда поезда всегда приходят раньше положенного; и латиноамериканские станции, подвешенные на тросах, и еще одна, близ Северного полярного круга, где платформа сделана из ледяных глыб и каждую ночь возводится заново: прозрачная станция. Ст оящая коллекция, одно слово. Но кажется, я вас совершенно уболтал; вы уж извините.

— Нет-нет, рассказывайте! Какой невероятно интересный человек!

— Чудаки — они такие, это точно, — добавила Вайолет, затягиваясь сигаретой. Скользящая тень даблдекера захлестнула ее плечи, лицо и шею.

Норт откашлялся.

— Так вот, правительства он предпочитает с уклоном в «левизну», потому что у них якобы остается больше времени для вокзалов. Его любимый художник — это, разумеется, бельгиец Дельво, [34] и еще есть такой немецкий коллажист, он железнодорожные билеты в работе использует. Что до книг, для него существуют только те, где развязка наступает на вокзале. Ну, знаете, «Анна Каренина», «На Финляндский вокзал», [35] такого рода вещи. Особенно высоко он ценил тоненькую чешскую книжечку, «Поезда особого назначения», [36] и еще английскую — за авторством Джона Уэйна — называется «Малое небо»: [37] и там и там действие развивается исключительно внутри вокзалов. Это я вам рассказываю только потому, что Джек чуть ли не силком заставил меня их прочесть.

Вайолет наморщила нос.

— Представляете, каково жить с таким человеком? Одержимый, одно слово.

— А я бы сказала, это даже забавно, — рассмеялась Саша.

Глянув на Норта, она заметила, что один из его манжетов отвернут и нитка свисает.

— Одержимый, что правда, то правда; с другой стороны, я же рассказал вам только о «железнодорожной» стороне его характера. Сдается мне, таких, как он, газеты называют «неисправимый романтик». Он совершенно безобиден, кроток и мил. Такие люди — своего рода противоядие; сдается мне, мы бы без них с ума сошли. Как бы то ни было, страсть к коллекционированию — это ключевая черта рода человеческого. Все мы в каком-то смысле сродни птице-шалашнице. [38]