— Паршиво мне тут, — признался Джеральд, открывая музейный путеводитель. — Лондон здорово изменился с тех пор, как я был здесь в последний раз. Сплошное разочарование.

— Где мы? — спросил Норт.

— Нам туда, — указал Джеральд.

Психологи, неврологи и психиатры, шарлатаны и даже мозольные операторы настойчиво утверждают, что «лево» означает прошлое и индивидуальные характеристики, а «право» — будущее.

Право — вот они и топают по травертину; Джеральд то и дело сдвигает роговые очки обратно на нос. В этом музее проблемы со свободным местом не было — благодаря либо удачному дизайну, либо продуманной расстановке экспонатов.

— Я обычно бываю там, где нет туристов, — в местах, покамест не изгаженных. Однако на нынешней стадии уже и размеры страны и города — отнюдь не защита. Ну, знаете, как толпы вливаются внутрь, заполоняют все помещение — и задают самые что ни на есть кретинские вопросы. Венецию уже погубили. Что ж, это их привилегия, да только подлинность культуры почитай что не установишь. Даже местные меняются до неузнаваемости. И разумеется, цены взлетают до небес. И все же туристам всегда потакают. Вот что меня бесит. На неделе у меня прямо разлитие желчи от всего от этого приключилось. Не раз и не два мне казалось, что я физически болен; голова раскалывалась на кусочки. А ведь когда-то я любил Лондон. И весь остальной мир летит в тартарары заодно с ним.

— Да уж.

— Ну, вот вам ваш Музей наук, [44] — с горечью констатировал Джеральд.

Чтобы добраться до главного зала, визитерам, по всей видимости, следовало сперва войти в этот фанерный «филиал», заводской сборки прихожую. Первый в мире музей в Александрии как раз и был музеем наук. Норт отдернул лиловый занавес. Джеральд, поспешая следом, врезался в него.

Глаза постепенно привыкали к темноте. В непроглядно-черном воздухе переливалась система голограмм с наиболее значимыми уравнениями века, производя неизгладимое впечатление элегантности и перспективности открытия. «Начертанные» словно бы мелом в невесомости, трехмерные уравнения повисали в пространстве точно звезды; помещение, что-то вроде диффузионной камеры, являло собою беспредельную вселенную знаков и знания. Можно было пройти сквозь этот концентрат человеческих знаний; или, скорее, знание проходило сквозь визитеров. На самом деле так оно и было задумано. Но Филип Норт не смог — или не захотел. Там, во мраке, стоя обеими ногами на полу, он вдруг почувствовал, будто балансирует на краю пропасти; стен не было, одна только бесконечность и текучая относительность: восстановление в небытии. Движение к чему-то… но к чему же? Что, если эти утонченные вычисления существуют только в воздухе? Система знаний, оплот математики были насквозь прозрачны. Возникло давящее ощущение собственной незначительности — в сочетании с гордостью; слабая надежда, неуловимый отблеск. «Упс!» Это он слишком далеко подался вперед? Головокружение; Норт вцепился в руку Джеральда. Оба — абсолютно вертикальны. Он дотронулся до боковой стены, выкрашенной черной краской. Удивительно. Протянул руку, провел ею сквозь ближайшую формулу Рамануджама [45] (1.10) — (1.13).

— Что ж, весьма примечательно. Хотя мне этого не понять, — отметил Норт вслух.

Над формулой, среди альфа-частиц, парили самые первые записи об интегральном исчислении и о квантах. Числа в прекрасном состоянии; теории множеств. На уровне пояса мелкий каллиграфический почерк Винера [46] открывал миру кибернетику; следом выплывало новое измерение кварков. Структура ДНК, словно бы вытравленная кислотой. Ну конечно же! Формулы нуклеотидов! Мерцающие символы производят явственный резонанс. Они стояли и наблюдали — в полном одиночестве. Где-то далеко, в углу, стояла Периодическая система химических элементов — прислоненная к стене или, может статься, на подпорках: просто доска — или партитура симфонии?

И тут Джеральду зачем-то понадобилось заявить из темноты, что наука «противоестественна».

— Как бишь его там, Джеймс Борелли — вот кого здесь не хватает! Он атеист до мозга костей; по крайней мере, так говорит.

Для Норта зоология воплощала в себе телесность. Это существительное включало в себя все пушистое, а также термитов и экскременты. А здесь выставлялась на обозрение безукоризненная ясность металлов. Джеральд, сощурившись, глянул на Норта — и затоптался на месте.

— Так мы ж всего-навсего бедные, непонятые дилетанты. Ладно, ладно, ни шанса у нас нет…

— Да, пожалуй.

По мере того как Джеральд медленно пробирался вперед, на шее у него появилась трафаретная надпись: E = mc 2— и перетекла на щеки и зубы, стоило ему повернуться. Филип Норт не сдержал смеха: до чего занятно!

В следующем зале было темно. Еще одна прихожая?

— Нет, только не фотография! — застонал Джеральд.

На основе ранних гравюр и картин маслом, а также и фотографий вторая голографическая система воссоздала полную комнату полутоновых бюстов знаменитых ученых (все — важные шишки в науке; вот Лейбниц, а вот — златовласка Ньютон) вплоть до настоящего времени — хотя закончила довольно рано, на самом докторе Габоре [47] (лысоватый, в очках, с благостным видом). Комната казалась битком набитой: все равно что стоять в толпе глазеющих призраков. Эти совершают свои открытия еще в молодости, зато доживают до почтенных лет. Вот почему Норт простоял там так долго, безуспешно пытаясь идентифицировать портреты. Уже снаружи, в главном зале, Джеральд тяжко вздохнул:

— Если честно, то скучища смертная.

— Неужто? Даже в первой комнате? Вам правда было неинтересно?

Джеральд помотал головой.

— Взять в толк не могу, чего вам неймется. В этом отношении я солидарен с большинством людей. Наука меня не трогает — ну вот нисколько. Вообще-то я считаю, что ее здорово переоценивают.

— По правде сказать, я сменил дисциплину, — признался Филип Норт. — В определенном смысле так оно и есть. Мне бы хотелось на какое-то время отойти от моего поля деятельности. Пусть полежит под паром, так сказать. А вот это меня интересует как новая область. Смежная с зоологией и в то же время почти ей противоположная; как сказали бы наши друзья-американцы, «совершенно другой коленкор». Омерзительное выражение.

— А не поздновато ли? — сухо осведомился Джеральд.

— Ну, притворяться, будто мне все понятно, я не стану… — Тут взгляд его сделался сосредоточенным, устремился куда-то вперед. — Сколько я ни бывал в Лондоне, а в Музей науки так ни разу и не зашел! Своего рода слепота.

Уайтхед мрачно нахмурился. Прямо перед ними красовалась коллекция мозгов — не каких-нибудь там заурядных, а великих мозгов,в стеклянных банках, наглухо закрытых крышками и зажимами из нержавеющей стали. Банки тонули в сумеречном свете; на каждой — аккуратный ярлычок. А вот и главное сокровище — мозг Эйнштейна. На полу прямо перед ним линолеум заметно истерт. А махонький-то! Если не считать небольшой выпуклости в лобной доле — заметить ее возможно, только присев на корточки, — мозг неотличим от любых других, здесь представленных: украинского ракетчика или блестящего французского биохимика (IQ равен 149, умер в 23 года). Может, в них весу больше? Как знать. Поскольку все мозги выглядели одинаково, первым побуждением было прочесть этикетку, а затем заглянуть внутрь. Тогда и только тогда начинало казаться, будто серое вещество полудюжины математиков кишит смазанными цифрами и символами, что толкаются и теснятся, стремясь пере множиться. А вот еще кембриджский астроном (возведен в звание рыцаря); мозг его смахивает на дряблый метеор. Три жалостных мозга детей-вундеркиндов: даже не громадины-кочаны, так, небольшие дыньки.