Борелли замахал тростью, взывая:

— На помощь, на помощь! Я калека, а эта женщина… — И уже к Луизе: — Ну погоди, все дядюшке расскажу. Помогите! — вновь хрипло воззвал он.

— Да прекрати же! — Она закрыла ему ладошкой рот. В своем родном городе они бы так себя вести не стали; Луиза, во всяком случае. Все дело в том, что сейчас они — далеко, наслаждаются собственной анонимностью. — Сам виноват.

— Что? — Он взял Луизу за руку. — Учитывая, что ты меня смутила, и впрямь придется рассказать все как есть. И горе тебе, если проболтаешься!

Они пошли дальше; Луиза не поднимала взгляда.

— Нога тут ни при чем. Мои ноги — в превосходной форме. Это все притворство. Способ привлечь к себе внимание и сочувствие. Некоторые носят руку на перевязи. Я нуждаюсь в жалости.

И Борелли двинулся дальше.

— Между прочим, это трость с вкладной шпагой.

— Это все ты уже мне рассказывал; прямо и не знаю, верить тебе или нет. — Луиза обогнала его на несколько шагов.

— Мой дядя уверял: то, как мы ведем себя с женщинами, выявляет нашу истинную суть. И он был прав. Я врал, потому что ты… ты приводишь меня в замешательство. Кажется, мы сбились с пути.

И Борелли вытащил путеводитель.

Вернулись назад, свернули налево, направо, снова налево, пересекли Дин-стрит. Женщины толкали перед собою плетеные коляски, заполненные цветной капустой (и ничем больше). Уличные музыканты; один — бывший боксер. Лысеющий хипстер на кожаных «платформах» выпрыгнул из такси; под мышкой поблескивают серебристые коробки для кинопленки.

Борелли пытался отвечать на Луизины вопросы про дядю: сколько ему лет, как он выглядит, каков с женщинами; словом, выкладывал всю физическую и географическую подноготную; и почему тот предпочитает жить один, и не просто в Лондоне, но в Сохо. Рассказывая, он держал Луизу за руку. Какой-то бородач блевал в канаву.

— В Сохо и один — это потому что дядя воспринимает себя как экспонат в стеклянной витрине. И придирчиво себя изучает. Прошлый раз он мне сказал, этим-де объясняется его сутулость. И я ему верю. Он сказал, его комната — это, по сути дела, географический центр Лондона. Что-то вроде маленького музея. Углы и линии давят на него со всех сторон, равно как и все население вкупе. И загоняют все глубже «в себя». Как бы то ни было, он говорит, все мы — музейные экземпляры.

— Так вот, значит, от кого вы набрались этих своих вздорных идей? Эй?

Борелли, нахмурившись, отвернулся.

— Я обещал навестить его еще раз. Он — мой родственник по матери.

— Думается, он мне понравится, — промолвила Луиза, размахивая сумочкой.

Подъемный кран испещрил искусственными облаками внешнюю стену кинотеатра.

Как всегда, Борелли не удержался. Он остановился как вкопанный.

— Любопытно видеть, как нормальность… или реальность вещей продолжается помимо наших описаний! Мы тратим время на каталогизацию объектов и животных, на истолкования и объяснения, а они между тем существуют себе, осязаемые и самодостаточные. Чем дольше живу, тем больше удивляюсь. Мы так любим классификации и характеристики. Мы стремимся понять; я, во всяком случае. Но тем самым мы лишь прибавляем что-то к природе вещей; сама природа не меняется.

Луиза покачала головой.

— Нет, я не то имела в виду! Мне так приятно быть с тобой!

Борелли поднял глаза.

— Только после вас.

Они поднялись по лестнице над бутербродной лавкой. Перегнувшись вниз на лестничной площадке. Борелли прочел вывеску напротив:

— Прошлый раз я ее не заметил…

И он продолжил. Голос его гулко прокатился под сводами.

— Вы ведь понимаете, о чем я. Все на свете существует помимо описаний, и однако ж описания — это все, на что мы способны. Так мне кажется. И мне это странно. Вот взять, например, музеи…

Борелли постучал тростью в дверь.

Открыла стареющая рыжая тетеха в розовом пеньюаре. Борелли, улыбаясь, заглянул внутрь. Она решительно загородила проход рукой; складки пеньюара распахнулись.

Женщина присмотрелась к Луизе.

— Кого надо?

Борелли оглядел лестничную площадку.

— Это ведь седьмая квартира? Да, седьмая. Я сюда заходил несколько недель назад.

Тетеха скрестила руки на груди.

— Нет, не заходили. Я бы запомнила. — И она вновь воззрилась на Луизу.

— Нет-нет, я не о том! Я к дяде, — поправился Борелли. — Он тут живет.

Женщина расхохоталась.

— В апреле четыре года будет, как я сюда въехала. Никого больше тут нет. Никаких мужиков. У меня, между прочим, имя есть. Флора Бертон меня кличут.

— Но я же помню, — нахмурился Борелли, — вот и перила расшатаны, вот, глядите!

— На моей памяти так всегда было.

И хозяйка устало добавила:

— В жизни своей не видывала перил, которые бы не расшатались.