Шрифт:
— Вы сказали, ваша фамилия — Бертон?
— Но вы же не Бертона ищете, так? Вообще-то я здесь всегда, заходите, коли понадоблюсь. — Она улыбнулась — и закашлялась.
— Джеймс, пойдемте, — потянула его за руку Луиза.
— Я заходил сюда всего-то несколько недель назад! — громко запротестовал Борелли. — Дядя был здесь!
— Переехал, наверное, — шепнула Луиза.
Борелли отошел в сторону, пощупал стену, перила.
Все здание казалось каким-то шатким и зыбким.
— Послушайте-ка, — завопила хозяйка от двери, — я тут много лет прожила! И нечего тут выдумывать, ясно? Нечего людей беспокоить. — Голос визгливый, пронзительный; словно у подержанной скрипки.
— Пойдемте же, — звала Луиза, — мы ошиблись адресом.
Борелли поглядел в окно на вывеску «ФРЕДДИ» и вновь поднял глаза наверх. Лестничная площадка опустела. Воцарилась тишина.
— Бедная женщина, — вздохнула Луиза.
Со всех сторон в глаза им ударил блеск хрома и зеркального стекла. На лестнице-то было темно; облупившиеся стены захватаны руками, точно так, как Борелли запомнилось; здание-смертник. Основной цвет внутреннего декора — буро-коричневый. Даже машины, терпеливо поджидавшие у тротуара, выглядели в точности как тогда. Ярко подсвеченная ясность всегда обманчива. Берегитесь!
Луизе пришлось подергать спутника за рукав.
— Ну пойдем же!
Ее мягкая настойчивость подразумевала ошибку.
— Я и матери про него писал. И он приглашал меня заходить снова. У нас так много общего. Улица — та самая. И дом тоже: я помню лестницу.
— Если пройдемся немного, может, мы его на улице повстречаем, — предположила Луиза.
Надо было любой ценой увести его прочь.
— Ну не выдумал же я всего этого…
«А даже если бы и так», — вертелось на языке у Луизы. Она оглядывалась по сторонам в поисках уютного ресторанчика. Необходимо удалить Борелли от былых ошибок.
За стеной выступали смертельно усталые стриптизерши — механически, под музыку-туш. Бизнес есть бизнес. Утро в Лондоне выдалось погожим.
Над дверью вилась прихотливая надпись (резные деревянные буквы обмакнули в типографские чернила):
ЗЕЛЬНЕР И РОЙ ДЖ. БИВ
* Описания, карты *
— Нам сюда, — кивнул Джеральд.
На пружинке подергивался крохотный медный колокольчик в форме запятой. Туристы вошли; колокольчик пришел в движение, растревожив недвижный покой лавки, и трепетал еще долго, точно умирающий на крючке лосось. Не иначе как свидетельствуя о подспудной тревоге, что таилась за мраморной невозмутимостью как умирающего библиофила Зельнера, так и его бесправного младшего партнера Бива (изрядно склонного к блаженному ничегонеделанию). В тихом омуте, как говорится, черти водятся; даже в здешнем высокоученом болотце. Иначе с какой бы стати колокольчик, этот несносный гаденыш, так действовал им на нервы? Возможно, как впоследствии размышлял Норт, звоночек скрашивал им жизнь, дробя пергаментно-желтую размеренность их дней и напоминая о внешнем мире — здесь он, за сводчатым окном, только протяни руку! — о словах и делах, о настоящих поступках. О Зельнере уже немало всего понаписали в научных журналах по всему миру. Рой Бив, перебирающий карты в глубине комнаты, поднял взгляд. Но не старик Зельнер, о нет. Не поднимая головы над рабочим столом, где стопки книг кренились напластованиями сланца, он аннотировал брошюру о фонологии языка суахили. Согревающий электрожилет ограничивал его движения довольно узким радиусом: истертый бордовый шнур вел от розетки к воротнику. Небольшое объявление, набранное полужирным шрифтом «кларендон», гласило: «НЕ ВЫРАЖАТЬСЯ».
— Нам сюда, сюда, — потер руки Джеральд. Похоже, он изрядно гордился своей находкой.
Собранные со всех уголков мира слова сберегались в переплетенных фолиантах, единичных либо в комплектах. Мутно-серый воздух кишмя кишел фосфенами: световыми кругами, что возникают перед глазами при нажатии на глазное яблоко благодаря раздражению сетчатки. «Зельнер и Бив» продавали все мыслимые словари и словотолковники; весь ассортимент Харрапа, все «Ляруссы», в том числе и старые издания; древний Гримм, и Литтре, и новехонький Лангеншейдт; синие тома «Оксфорда» с Приложениями, и тут же — «XX век» Чеймберза, столь популярный среди кроссвордистов; «Уэбстер интернешнл», «Америкен херитидж» и прочие американские выскочки, как иллюстрированные, так и нет. «Зельнер и Бив» держали на складе глоссарии, языковые карты, семантические справочники по англишу, ост-индскому, птидепе, джарману, двойному немецкому [114] и языку плевков. И разумеется, непременный швейцарский разговорник. И любые дерзкие разновидности арго, страйн и Партриджи. [115] На нижней полке прятались словари непристойностей и ругательств, или «сквернословники»; желающим их полистать приходилось нагибаться или устраиваться на корточках [Wowser, сущ. (австр.) — фанатичный пуританин; брюзга; зануда; воинствующий трезвенник]. [116]
114
Англиш (Anglish) — искусственная разновидность английского языка, в которой слова греческого, латинского и романского происхождения заменяются германскими. Птидепе (Ptydepe) — вымышленный искусственный язык канцеляризмов, доведенный до абсурда; использован чешским драматургом Вацлавом Гавелом (1-й президент Чехии (1993–2003) и 10-й президент Чехословакии (1989–1992)) в его пьесе «Меморандум». Джарман (Jarman) — искаженный немецкий. Двойной немецкий (Double Deutsch) — искаженная форма немецкого, где ошибочно взаимозаменяются родительный и дательный падежи.
115
«Страйн» — шутливо-гротескный австралийский вариант английского языка (термин возник в 1964 году). Эрик Партридж — составитель словаря английского сленга.
116
Непонятно, к чему относится это уточнение. Так — в квадратных скобках прямо в тексте и стоит в печатном варианте. Прим. верстальщика.
Лакированные стремянки вели к верхним полкам — астрономические дефиниции, научные термины; лестницы раскладывались буквой «А», веревочные растяжки перекрещивались тугой буквой «X». На полу валялись слова и целые статьи. О слова посетители спотыкались. «Зельнер и Бив» располагали одной из богатейших коллекций собирательных существительных в целом мире. Настоящий скрипторий; сокровищница полиглота.
Словари фамилий, словари «ошибок узуса, произношения и семантики»; длинные полки гнулись под тяжестью исторических принципов. То и дело выплывали «слова-призраки». [117] В тускло освещенном углу томились, покрываясь пылью и плесенью, языки — жертвы энтропии: древнеисландский, кельтский, латинский, занудный древнеанглийский, дикий бурский, воляпюк, зендский язык, язык аборигенов Тасмании, язык навахо и мандаринское наречие. И т. д.
117
«Слова-призраки», несуществующие слова — слова, зафиксированные в словаре ошибочно, как результат типографской опечатки или неправильного истолкования.
Гигантский кассовый аппарат, антикварный «ремингтон», изрядно смахивал на японскую пишущую машину или на небольшой печатный станок: такой высокий и объемистый, такой черный и исцарапанный, на диво уместный. По обе стороны глянцевитыми рядами выстроились новые, маскулинные языки. Тут и всевозможные канадианизмы, и афро-французский, и вест-индский, и англо-индийский, и упрямый эсперанто, и обновленные неологизмы Америки, такие как «джип», «кока», «напалм», «апартаменты» и «скунс». Лингва франка! В качестве дополнительного товара «Зельнер и Бив» торговали почтовыми ящиками.
Не в состоянии сосредоточиться ни на одной из полок, Джеральд то усаживался на корточки, то метался направо и налево. В кои-то веки он понял Кэддока — как тот, вцепившись в фотокамеру, выплясывает вокруг какой-нибудь небывалой редкости; понял — и уподобился ему.
— Так зачем мы все-таки сюда пришли? — Норт почесал в голове. Он стоял на самой верхотуре, листая «Библию ученого» (1973 год).
— Так у нас дома такого нет, — пожаловался Джеральд. — Это — недостающая часть инфраструктуры. Основная лакуна.