Добившись покорности, Онлиевский расслабился:

– Да ты не куксись. Со временем сам рад будешь, что со мной пошел. Устал я, если начистоту, от гонки за деньгами. Ведь по большому счету не деньги твой вес определяют. А то, во что вложены. Может, и впрямь начну в российскую промышленность потихоньку вкладываться. Время разбрасывать камни, время - собирать их. Так что, выходит, собиратели мы с тобой, Борис Семенович.

Помертвевший Гуревич сидел неподвижно. Онлиевский скосился на помощника, беспрерывно говорящего сразу по двум телефонам:

– Засиделись мы с вами, батенька, за приятной беседой. Зато с обоюдной пользой. Я ведь не Второв, - кто рядом со мной, в накладе не останется.

– Я бы все-таки настаивал, чтобы наши действия выглядели максимально законно, - прохрипел Гуревич.

– Законны и будут, - утешил его Онлиевский.
– А нет, так новый закон нарисуем и у кого надо затвердим. На кой хрен они нам иначе нужны? Ты, главное, помни, Борис Семенович: кто со мной, тот всегда под крышей закона.

Стремительно поднялся, и следом поднялись люди сразу от двух столиков:

– Всё! Время - деньги.

– Э-э!
– растерявшийся Гуревич ткнул в сторону выжидательно затихшего сомелье.
– Я столько не прихватил. Не рассчитывал, знаете.

– То есть теперь ты вымогаешь с меня! Нечего сказать, - вошел во вкус, -0нлиевский рассмеялся.
– Ладно, оплачу. Но - знай: вхожу в расход. А у меня правило - расходы окупать. Так что имей в виду: шаг вправо, шаг влево - побег!

Он едва заметно кивнул помощнику и стремительно засеменил к выходу, где его уже поджидали с шубой наготове.

Дверь перед Онлиевским распахнулась, впустив клубящийся пар, - зима в этом году выдалась морозной.

В притихшем ресторане неприкаянно сидел Борис Гуревич. Только что жизнь его, едва приятно наладившаяся, круто переломилась пополам. – Прикажете подавать белугу?
– Гуревич разглядел в глазах официанта сладостное выражение холуя, сподобившегося лицезреть унижение другого, попиравшего его самого, - и упивающегося этим. - Счет!

Аппетит отбило начисто. Гуревич понял, что в этот ресторан никогда и ни под каким предлогом больше не вернется.

5.

Февральская воскресная Москва, пронизанная леденящими порывами ветра, выглядела пустой. Борис Гуревич стоял у резного окна и с тоской наблюдал за вихрями, клубившимися на пустынном дворе бывшего Московского страхового общества, отгороженного ажурной решеткой от притихшей Лубянки.

Впрочем, тоска не покидала отныне Бориса Семеновича и в хорошую погоду. За время, прошедшее после свидания с Онлиевским, он сильно переменился. Еще вчера общительный, подвижный, несмотря на тучность, человек сделался дрябл и пасмурен. Оживленные глазки как-то замутовели и сами собой ушли в глубину. Привычная розовощекость зацвела болотной ряской, да и сами щеки провисли, так что при ходьбе и энергичном разговоре потряхивались возле подбородка, будто брыли у бульдога.

Даже еда не доставляла радости. Не было прежнего азартного обжирона, когда едва вкладываешь в рот один кусок, а рука уже торопится за следующим. Порой Гуревича охватывало желание пойти к Рублеву и честно признаться в совершенном сговоре. Но понимал, что это невозможно. Слишком напорист оказался Онлиевский и слишком многое наподписано за эти месяцы. Так что пути назад не осталось. Да и при всяком упоминании о нахрапистом олигархе, не знавшем удержу при достижении своих целей, Бориса Семеновича охватывал неконтролируемый страх. Гуревич заметил, что у джипа охраны, прижавшегося капотом к китайскому канатному дереву, на две трети занесло могучие колеса, и колючие снежинки, цепляясь друг за друга, будто акробаты, стремительно карабкаются к дверцам. Часа три такой вьюги, и крупный джип занесет по крышу.

"Как и меня самого", - подумалось Борису Семеновичу.

Правда, тайное пока не стало явным.

Внешне Гуревич оставался для банковской команды своим человеком. Все также аккуратно Кичуй заносил ему конверты с деньгами, не утруждая себя больше объяснениями, какие деньги за что именно передаются, - слышать об этом Гуревич не хотел категорически.

Но и деньги - шальные, легкие, - больше не радовали. Потому что жить в разладе с собой оказалось тягостно, а преодолеть его не было сил. Хотя он попытался: две недели назад попросил председателя центробанка под предлогом усталости заменить его. Тот хмуро, без выражения покивал, пообещал подумать. В тот же вечер ему позвонил по поручению Онлиевского некто Подлесный и устроил выволочку за попытку дезертирства. Когда же возмущенный Гуревич потребовал соединить его с шефом, Подлесный хамским голосом отчеканил, что Марк Игоревич слишком занятой человек и с этого времени все контакты будут осуществляться через него. Гуревич повесил трубку. Он всё понял, - путь назад ему отрезали.

И все-таки Гуревич продолжал мечтать. Сейчас, например, в опустевшем здании, отхлебывая виски возле стылого окна, Борис Семенович мечтал о несбыточном: чтоб всё как-то само собой рассосалось. Например, чтоб его внезапно срочно затребовали куда-нибудь в минфин. И тогда весь этот "возрожденческий" кошмар останется позади. Вот славно бы!

От ленивых мечтаний Гуревича отвлек звонок внутренней связи. Охранник с поста сообщил, что какая-то женщина хочет видеть главу временной администрации.