– А вы что хотите? Чтоб глава администрации банка сам скупал пропавшие документы и потом передавал их на сторону?
– огрызнулся Гуревич.

– М-да. Но хоть?...

– Через десять дней она мне позвонит. Тогда я сообщу вам, и вы... перехватите.

– Ну-ну, - недоверчиво произнес Подлесный.
– Опишите ее.

– Да чучело в женском обличье.

В коридоре зацокали каблучки. - И еще передайте. Примерно через неделю в Москву для подписания договоров с "Возрождением" приезжает некто Рональд Кляйверс, полномочный представитель АБРО– банка. Всё! Бросив безличное "прощаюсь", Гуревич повесил трубку.

В кабинет, в коротенькой венгерской дубленке и пушистой кремовой косынке, присыпанной снегом, влетела ненаглядная сестренка Ириша - с глазами, размашисто нарисованными под бабочку.

– Во как метет! Всего-то от машины до подъезда, и уже...
– счастливо произнесла Холина. Сорвала косынку, стряхнула на брата, осыпав его брызгами.
– Ничего, полезно, больно бледный. Ты когда в последний раз на улицу без джипа выходил?

Гуревич слабо улыбнулся.

Младшую сестру он не любил - обожал. Меж ними издавна сложились странные отношения: несмотря на то, что Борис был на семь лет старше, Ирина едва ли не с младенческих лет взяла над ним шефство. Резкая, язвительная, раз и навсегда определившая собственного брата как мямлю, нуждающегося в постоянной опеке и покровительстве, она даже в короткий период своего замужества уделяла ему едва ли не больше внимания, чем собственному мужу. (С чем тот и не задержался).

Борис же никогда не был женат именно потому, что боялся домашнего диктата. Единственная женщина, власть которой над собой признавал безоговорочно и охотно, оставалась сестренка. При ней он не стеснялся выглядеть растерянным и даже чуть бравировал своей повышенной чувствительностью. Мог, например, в минуту слабости сладостно заплакать от накативших неурядиц. И ощущал мучительный восторг от того, что Ирина, выслушивая, сочувственно оглаживала его по волосам и нежно повторяла: "Пузырь мой, пузырь! Как же ты вообще кем-то руководишь? Тебе бы соску и - под толстое одеяло".

Но и он, единственный из мужчин, знавал порой Ирину не привычной насмешницей и мужской укротительницей, а потерянной и угнетенной. Только ему позволено было знать, что за привычной маской вамп скрывается мечущаяся, уставшая от одиночества душа, мучительно переживающая очередной разрыв, который сама же чаще всего и провоцировала.

– Но за что? За что мне это?
– всхлипывала порой Ирина, уткнувшись брату в колени.
– Ведь вроде понравился. Показалось даже, что полюблю. А потом раз и - будто ничего не было. Может, у меня какой-то душевный дефект, а?

Она заглядывала в сострадающие его, наполненные слезами глаза, и ей становилось чуть легче.

Впрочем, бывало это крайне редко. Сегодня забежавшая к брату Ирина была, как обычно, победительно энергична. - Я, собственно, заскочила попрощаться, - объявила она.
– Ночной лошадью улетаю в Брюссель, на экономический симпозиум. После ухода из банка и возвращения в "Коммерсант" у Холиной опять все стало тип-топ.

– А ты, вижу, совсем прихирел, - она пригляделась.
– Сало, подвешенное на мощи. Что происходит, Борик?

– Дела навалились, - увильнул от ответа Гуревич.

– Да вот дел-то твоих как раз не видно. Наоборот, дела всё больше другие делают. А ты как-то в стороне. Спрятался сюда, как сыч. Не от меня ли, часом?

Она засмеялась, пытаясь скрыть усилившуюся тревогу, - за то время, что они не виделись, брат исхудал и спал с лица.

– Да всё как-то недосуг, - неловко оправдался он и, желая увильнуть от неприятного разговора, припомнил:

– Скажи лучше, как там твоя последняя влюбленность?

– А, ты об этом отморозке? Исчез, слава Богу. Сгинул.

– Еще бы не сгинуть, когда тебя в розыск объявляют. Хотя почему собственно последняя? Сколько времени прошло? Месяца три? Больше? Тогда у парня шансов не осталось. Для тебя и неделя - эпоха. Наверняка безвозвратно забыла и вычеркнула из памяти.

– А то! Вызвездила со свистом, - лихо подтвердила Ирина. Когда Лобанова объявили в розыск, она несколько раз пыталась связаться с ним, чтобы предупредить об опасности. Но и в тайной надежде примириться. Даже когда он поменял номер мобильного телефона, она сумела сделать то, чего не смогли квелые милицейские опера, - разыскала новый телефон и - позвонила. Увы! На том конце, определив входящий номер, демонстративно не ответили. Уязвленная Ирина попытки связаться оставила. А вот насчет забыть - не получалось. И, что особенно досаждало, - не получались и легкие, расслабляющие влюбленности. Не человек - заноза какая-то несгнивающая! Пристальный, понимающе-сочувствующий взгляд брата Холину разозлил.
– Чего уставился? Откровений жаждешь? Так вот не получишь. И вообще, давай без этой твоей беспардонности: лезешь в душу, снимай обувь!

– Так я ничего, - потерялся Борис.
– Я только как бы обхрюкать доверительно. Может, помочь чем? Но если не хочешь...

– Не хочу!
– отрубила она. И тут же, выплеснув желчь, вернулась к первоначальному, игривому тону.
– Ответь-ка лучше, что это за нелепую тетку я у тебя на входе встретила? С каких это пор ты стал западать на старых подержанных баб? Зыркнула на меня, как на врага народа, и - шасть к воротам!

– Вымогательница какая-то. Представляешь, пришла впаривать документы по кондитерке. В общем доброго слова не стоит: плюнь и забудь.