— Милый, — сказала она, — нам надо переодеться. Прежде всего. На яхте было сыро. Ты продрог.

— Да, — сказал я, — на яхте было сыро. Я замерз. Подождите здесь, я выйду через двадцать минут.

— Но госпожа Левицкая занятой человек, — укорил шофер.

— Я ценю ее время, — сказал я, — я только отложу несколько деловых встреч, переоденусь и присоединюсь к вам.

— Ты все правильно сказал, — одобрительно щебетала Рогнеда, пока тянула меня за рукав к дому, — молодец. Так с ними и надо. Сейчас быстро я ценники посрезаю, одевай джинсы и пиджак...

— Надевай, — поправил я машинально.

— Не занудствуй. Я пробник в аэропорту зажилила, тоже Хьюго Босс, других не было, удачно получилось, мы сейчас быстро их опрыскаем, фумигатором вонять не будет, кроссовки у тебя так себе, ну ладно, с джинсами сойдет, будет такое кэжуал. Что еще у нас тут есть? Гольф, черный. Вот, его надевай.

Я безропотно натянул водолазку, хотя терпеть не мог, когда что-то сжимается вокруг горла.

— Черт, надо было ботинки тебе еще посмотреть, ладно, в следующий раз. Поедешь, с водилой этим осторожнее, он хитрый, лучше молчи, а начнет спрашивать, извинись, скажи, весь в новом романе, у тебя творческий приход, и пускай не мешает тебе обдумывать ключевую сцену. Паркер, паркер в нагрудный карман. Только чернилами не испачкай ничего. Вот так, отлично.

Она обошла меня противосолонь и одернула полы пиджака.

Я полагал, мы направляемся в здание городской Думы, белое и с колоннами, но «Мерседес» остановился у новых розовеньких корпусов Университета юриспруденции и международных отношений. Ну да, она ведь еще и ректор. Именно под ее рукой юрфак местного университета превратился сначала в институт, потом в университет, оброс корпусами, отрастил часовенку, напрудил бассейн, обзавелся четырехзвездочным отелем и теперь процветал, как хозяйство рачительного феодала. Она и была таким феодалом — о ее властности и деловой хватке ходили легенды. За своих она стояла горой, с недругами расправлялась беспощадно. Еще Левицкая славилась своей любовью к бриллиантам и тягой к безвкусным, но шикарным туалетам — для женщин ее статуса не столько недостаток, сколько почтенная традиция.

Вежливый шофер передал меня с рук на руки секретарше, молодой, но не слишком красивой, в деловом костюме и черных лодочках на низком каблуке, и она, стуча этими каблуками, провела меня по широкой мраморной лестнице на второй этаж. По пути она деловито и негромко что-то говорила в коммуникатор, слегка с придыханием, поскольку не прерывала движения. Высокое витражное окно отбрасывало на скромный грим секретарского лица то красные, то синие блики, зрелище по-своему завораживающее.

Около тяжелой двери с массивной табличкой она пропустила меня вперед, и я прошел через пустую приемную в ректорский кабинет.

— Я вас ждала, — укорила меня госпожа Левицкая.

Я сказал:

— Прошу прощения. Слишком спонтанное приглашение, я вынужден был отложить некоторые дела.

— Да-да, — она благожелательно показала волевым подбородком на кресло, — садитесь.

По-моему, ей понравилось слово «спонтанное».

Кресло было глубоким и неудобным, пришлось сесть на самый его край, я подумал, это специально так, чтобы посетитель с самого начала почувствовал себя неуверенно, наверняка она консультировалась у психолога производственных отношений, или как там они называются. Я огляделся, в кабинете было еще несколько стульев, у стены.

Я спросил:

— Вы разрешите?

Взял стул и подтащил его к начальственному столу. Она наблюдала за мной, прищурив подкрашенные глаза. Деловая женщина. Седина, слишком яркая помада, слишком крепкие духи.

И еще она нервничала.

Я уселся на стул, который был гораздо удобней кресла, и молчал.

Она зажгла тоненькую сигарету, затянулась, сломала ее в пепельнице. Я положил ногу на ногу, достал трубку и стал ее набивать. За неплотно прикрытой дверью было слышно, как секретарша беседует по телефону.

Она нажала на кнопку вызова. Секретарша прекратила говорить по телефону и заглянула в кабинет.

— Верочка, — сказала госпожа Левицкая, — закрой дверь поплотней и никого не впускай. Я занята.

— Да, Эмма Генриховна, — шепотом сказала Верочка и исчезла. Вместе с ней исчезли все наружные шумы.

— В последнее время я много о вас слышу, — сказала Левицкая наконец, — и с интересом слежу за вашей литературной карьерой. Буквально вчера перечитывала ваш недавний роман...

— Да? — доброжелательно спросил я. — Какой именно? «Синий свет»? «Мангазею»?

— «Мангазею», — уверенно ответила она.

— И как вам?

— Очень. Характеры, коллизии, все... психологическая достоверность... Вы талантливый человек. Мы были бы очень рады, если бы вы выступили перед нашими студентами. Или нет, пожалуй, следует поговорить о курсе лекций... о современной литературе, как вам это? Вы ведь понимаете, сейчас это очень важно. Мы их теряем. Навыки чтения пропадают, торжествует клиповое мышление, ну, не вам, человеку слова, мне это говорить! Этот их ужасный албанский язык, ктулху какой-то... Мы — процветающий вуз, мы можем себе позволить нанять лучших, ну, и платить им соответственно, разумеется. Молодежи надо прививать духовность, хорошему их учить, высоким отношениям учить, а кто сможет сделать это лучше вашего брата, писателя?