— Ну вот, уже половина, — просияла она. — Осталось покрыть всего пятьсот долларов.

Мы принялись рыться в коробке, содержимое которой, на мой взгляд, ни при каких раскладах не окупило бы того, что я за нее заплатила, даже с учетом тех пяти сотен, что якобы можно было выручить за нефритовый флакончик. Однако Мойра не сдавалась.

— Ну не прелесть ли?

Она вытащила из коробки что-то крохотное. Мы обе уставились на ее находку. Мойра часто употребляет слова вроде «прелесть» и «лапочка», и многие ошибочно полагают, что она не очень умна. На самом же деле она закончила дорогую частную школу в Швейцарии и пару лет проучилась в Корнелле, [1] прежде чем натянула нос своей надутой семейке и пошла в парикмахеры. Теперь же она владела самым модным и преуспевающим салоном в городе. За последние пару лет мы с ней стали настоящими подругами.

— Что это? — спросила я.

— Похоже на… орешек. Арахис. Серебряный арахис, — ответила Мойра.

Мы обе дружно прыснули. Находка Мойры и правда напоминала арахис, да и размера была соответствующего. Я взвесила серебряный орешек на ладони — тяжелый.

— Знаешь, а думаю, это и в самом деле серебро, причем, возможно, очень старое. А какая чудесная работа! Очень натурально выглядит. Так и видишь, как он раскалывается на две половинки и в каждой оказывается маленькое ядрышко. И смотри, — я показала на крошечные дырочки с двух сторон орешка. — Наверное, это бусина.

— Ну вот, видишь, а я что говорила? — обрадовалась Мойра. — Настоящее сокровище. Хотя не знаю, найдется ли покупатель на одну-единственную бусину, — добавила она задумчиво, и мы снова покатились со смеху.

Я была рада, что наконец-то могу видеть в произошедшем смешную сторону.

— По крайней мере, не такая вот пластиковая дрянь, — заметила Мойра, вытягивая нитку бус, которые могли составить счастье своей хозяйки году этак в шестидесятом. Я лишь вздохнула. — И не такое безобразие, — продолжила она, выуживая из общей груды особенно страшненькую брошку.

— Не удивительно, что это так и не востребовали на таможне, — простонала я. — Путевые расходы не окупились бы!

Я вынула из коробки деревянный ящичек и открыла его. Внутри, в аккуратном гнездышке из соломы, покоилась ваза или чаша шести или семи дюймов вышиной, с раструбом. По внутреннему краю широкого горлышка вилось превосходно изображенное змееподобное существо. Снаружи, под узко перехваченной шейкой, теми же изящными, мастерскими линиями была изображена совершенно фантастическая сцена: изысканно одетые фигуры, одни вполне человеческого вида, другие с птичьими и звериными головами обнимали тонкий стебелек.

— Ах! Какая красота! — воскликнула Мойра, когда я бережно достала вазу из ящичка. — Что это? Выглядит очень древним.

— Ну да, выглядит, — согласилась я. — И все-таки…

Я повернула к ней донышко вазы, чтобы она тоже увидела выдавленные в глине слова «Hecho en Peru»— сделано в Перу.

— И вот еще, — я вытащила и перевела Мойре вложенную в ящичек карточку. — Реплика вазы доколумбового периода. Сделано в Кампина Вьеха, Перу, что, если мой испанский меня не подводит, значит «старая маленькая ферма». Наверное, какой-нибудь мелкий городок.

Мойра засмеялась.

— Хорошо, что я не торгую всякими древностями. Не то попалась бы, как миленькая.

— Да тут почти всякий попался бы, — утешила ее я. — Понимаешь, с этими репликами в том-то вся и штука. В отличие от репродукций, которые просто копии и есть, реплики делаются так, чтобы в точности воспроизводить оригинал: те же материалы, те же методы производства, все точно то же. На самом деле, иногда в репликах даже специально допускают какую-то небольшую погрешность, чтобы потом отличить их от оригинала, если вдруг куда-то денется документация, удостоверяющая, что это лишь копия. Возможно, например, что тут одна из линий рисунка идет немного не так, что-нибудь в этом духе. Вообще-то изготовление реплик — штука недешевая, но изделия доколумбовой эпохи настолько дороги, что, думаю, затраты вполне окупаются. И, по крайней мере в данном случае, реплика четко помечена, а знала бы ты, как часто не слишком щепетильные мастера, гм, скажем так, забывают подписать на донышке «Hecho en Peru».

— И тогда туристы переплачивают втройне, а потом пытаются вывезти мнимое сокровище, закутывая его в грязное белье, — хмыкнула Мойра. — А как ты думаешь, с чего именно эта реплика? Написано, Перу, значит — что-то инкское?

— Не уверена. Ты же знаешь, я немного изучала историю доколумбовой Америки, особенно майя, но не помню, чтобы видела что-то подобное. Возможно, раз сделано в Перу, значит, что-то инкское — хотя… понятия не имею. Наверное, наведу справки, как выдастся минутка-другая, просто интереса ради.

— Может, тебе спросить Лукаса? Уж он-то должен разбираться во всяких перуанских штучках, правда?

В голосе Мойры звучало лукавство. Ей всегда нравился мой предыдущий друг, Лукас, и она считала, что мы с ним снова должны сойтись. Почему-то, по ее представлениям, год назад разрушила наш роман именно я, хотя на самом деле виновником был Лукас. Он, дескать, не может выполнять свой патриотический долг перед Мексикой и поддерживать отношения со мной. По представлениям Мойры, все это были лишь технические детали.