Зольц понятия не имел, как строятся дома, создать сложную конструкцию он, конечно, не мог, но решил хотя бы попытаться.

Спустя неопределенный промежуток времени он сидел на том же самом месте, в очередной раз приходя в себя после вспышки неистовой злобы: явившийся из глубин памяти призрак, издеваясь над ним, легко, одним толчком развалил стену из тяжеленных каменных блоков, которую Генрих возводил, прикладывая неимоверные усилия.

Естественно, он не выдержал и застрелил призрака.

Еще один фрагмент воспоминаний безвозвратно был стерт из памяти.

Нет, прав был кибрайкер. Так я уничтожу сам себя…

Но где выход?

Он не может построить себе дом, не в состоянии вырастить дерево, может только убивать…

Беда Генриха заключалась в том, что привычные способы устранения проблем не подходили для окружающего пространства.

Генриха не хватило надолго. Его стало слишком мало – именно в такой формулировке.

Сознание уже не являлось целостным, он едва мог осознавать самого себя.

Зольц вплотную подошел в своих действиях к той черте, за которой начнется распад личности.

Все, чем он жил, потеряло смысл, обернулось против него. Генрих уже не контролировал собственные действия. Утратив подавляющую часть жизненного опыта, он превратился в кого-то другого, упрямого, озлобленного, помнящего лишь свое имя…

В таком состоянии он наконец оставил груду прямоугольных каменных блоков и медленно побрел в том направлении, куда ушел кибрайкер.

Он не понимал, зачем и куда идет. Просто верил, что пепельно-серая равнина не бесконечна, а Ричард действительно оставил открытым проход в межмирье.

Длинная, нескончаемая череда впечатляющих образов…

Взгляду Генриха постепенно открывался хаос, который мы называем повседневной жизнью, с той лишь разницей, что в мире физическом определенные действия характеризовались термином «рутина», а тут принимали значение основополагающих поступков, определяющих статус той или иной личности в сложившемся конгломерате смежных миров.

Только незначительная часть увиденных реальностей сохраняла статичность, вторая, более многочисленная и неприятно поразившая воображение категория фантомных миров, попросту пустовала, – хозяева либо покинули их, либо матрицы личностей самоуничтожились в процессе трудной, а порой и попросту невозможной адаптации к абсолютной памяти и ограниченным возможностям общения.

Третий тип виртуальных реальностей, наиболее многочисленный, отражал полнейшее пренебрежение к выведенным логрианами законам виртуального существования: Генрих видел различные вариации проходов, начиная от рваных, безобразных дыр, сквозь которые сочилась серая хмарь межмирья, до оформленных архитектурными изысками тоннелей, соединяющих между собой пограничные логры.

Там, где по определению должен существовать стасис, на самом деле кипела «жизнь».

По понятным причинам люди, попав в виртуальное заключение, испытывали два неодолимых стремления: во-первых, освободиться от неугодной части собственной памяти и, во-вторых, воплотить в виртуальном пространстве те потаенные мечты, нереализованные амбиции, которые не удалось осуществить в мире реальном.

Однако, помимо личных желаний людей, в пространстве логров продолжали функционировать законы, на основе которых формировалось любое виртуальное пространство. Несмотря на уникальную адаптивность логров, их безропотную «отзывчивость», человек, попавший в логр, мог испытывать лишь те эмоции, которые он уже вкусил при жизни. Что касается предметов или устройств, то тут дело обстояло еще более плачевно: как уже не раз убеждался Генрих, логр безропотно формировал облик, но для того, чтобы наполнить форму истинным, функциональным содержанием, системе требовались четкие инструкции, описывающие не только внешний вид, но и устройствожелаемой модели.

В отличие от логриан, которые довольствовались малым и могли веками размышлять над правильным воплощением какой-либо модели, представители рода человеческого хотели получить побольше и обладать предметом вожделения немедленно.

Среди многочисленных заключенных виртуальной тюрьмы лишь немногие обладали достаточной полнотой знаний, чтобы по-настоящему творить, у подавляющей же части личностей оставался небогатый выбор: либо сжаться, загнать свои амбиции, свою память в узкие рамки волевых запретов, либо биться в тенетах собственных мыслей, позывов, желаний, не имея возможности нормально реализовать их.

Благодаря усилиям кибрайкеров большинство обитателей фантомных вселенных, подобно Зольцу, получили свободу перемещения.

Так возникли реальности, напоминающие отстойники памяти, – люди приходили в логры, лишившиеся своих хозяев, и оставляли в них часть собственного «я» – ту самую неугодную, потаенную память, которую держали под запретом при жизни.

Негативные воспоминания десятков, если не сотен или тысяч заключенных, собранные в одном месте, формировали жуткие пространства, которые из-за адаптивности логров постепенно оживали, образуя нечто кошмарное…