Вслушиваясь в этот список грядущих триумфальных публикаций, Говард машинально исчеркал ручкой лист бумаги с двух сторон в ожидании ставшего уже традиционным упоминания его имени.

— Также мы ожидаем… ожидаем, — с тоскливой надеждой произнес Джек, — работу доктора Говарда Белси «Рембрандт лицом к лицу: вопросы к мастеру», дата публикации которой…

— Еще не определена, — подтвердил Говард.

В час тридцать двери, наконец, открылись. В дверном проеме образовался предсказанный Джеком Френчем «водоворот»: многие участники собрания спешили протиснуться в узкий проход. Пробираясь в толчее, Говард слушал разговоры: большинство из них вертелось вокруг Зоры и ее удачного выступления. Дочке удалось оттянуть расправу над вольнослушателями на месяц — до следующего собрания. По веллингтонским меркам подобная отсрочка соответствовала внесению поправки в Конституцию. Говард гордился дочерью и ее красноречием, но сейчас нужно было скорее отсюда выбраться. Поздравления подождут. Оставив Зору принимать похвалы, он прорвался к выходу. За дверью взял левее и, обогнув толпу шагающих в столовую, свернул в коридор, уводящий прочь от главного вестибюля. По стенам тянулись стеклянные ящики с трофеями: поржавевшими наградами, заскорузлыми грамотами и портретами студентов в старомодной спортивной одежде. Добравшись до конца коридора, Говард привалился к пожарной двери. В здании курить воспрещалось. Он и не собирался, просто хотелось заранее свернуть самокрутку. Похлопав по пиджаку, он с облегчением нащупал в нагрудном кармане золотисто-зеленый сверток. Этот сорт табака продается только в Англии, и на Рождество Говард основательно запасся: купил в аэропорту двадцать пачек. «Ты что, в Новый год решил покончить с собой?» — спросила Кики.

— Вот ты где!

Табачный червячок, приютившийся у Говарда на ладони, скакнул на ботинок.

— Ой. — Виктория бросилась его подбирать.

Потом грациозно встала, распрямляя спину позвонок за позвонком, и прямая, как мачта, оказалась совсем рядом.

— Привет, незнакомец.

Она всыпала табак ему в руку. От ее близости ощущался какой-то утробный шок. Они не виделись с того самого дня. С поразительной, типично мужской способностью абстрагироваться от некоторых вещей и событий он почти не думал о Виктории. Смотрел с дочерью старые фильмы, мирно прогуливался с женой, немного поработал над лекциями о Рембрандте. И, с сентиментальной нежностью вспоминая о своей измене, радовался тому, что ему так повезло с семьей. «Виктория Кипе» как отвлеченная идея, как допущениевесьма благотворно повлияла на его брак и общее душевное состояние, позволила заново оценить свое счастье. Однако Виктория Кипе не была идеей. Она была живым, реальным человеком. И сейчас она похлопала его по руке и сказала:

— Я искала тебя.

— Ви.

— По какому случаю? — Она потрогала его за лацкан. — А, ну да, собрание факультета. Весьма симпатично. Хотя моего папочку тебе не перещеголять. Дохлый номер.

— Ви.

Она взглянула на него с тем же изумленным выражением, какое он только что видел у ее отца.

— Да?

— Ви, что ты тут делаешь?

Он скомкал бумагу и табак, выбросил в ближайшую урну.

— Вообще-то, доктор Белси, я тут учусь, — сказала она и приглушенно добавила: — Я пыталась тебе звонить.

Она запустила руки глубоко в карманы его брюк. Говард вытащил их и, схватив девушку за локоть, подтолкнул ее за дверь; там начинались потайные помещения: пожарные лестницы, кладовки, чуланы с щетками и швабрами. Снизу доносилось пыхтение и дребезжание копировального аппарата. Сбежав по ступенькам, Говард заглянул в пролет завивающейся спиралью лестницы. Никого. Аппарат на автопилоте сам выплевывает и скрепляет страницы. Говард медленно вернулся к Виктории.

— Зачем ты пришла? Занятия еще не начались.

— А что? Какой смысл сидеть дома? Я пыталась тебе дозвониться.

— Зря, — сказал Говард. — Лучше не надо.

Сюда, в этот убогий лестничный колодец, свет пробивался через два зарешеченных окна, наводя на мысли одновременно о тюрьме и о воздушном просторе, и Говард не к месту подумал о Венеции. Солнечные лучи выразительно освещали лицо девушки — скульптурную композицию из линий и плоскостей. И Говард вдруг ощутил эмоциональный порыв, какого не испытывал, — до этого момента точно.

— Просто забудь обо мне, обо всем, что было. Очень тебя прошу.

— Говард, я…

— Нет, Ви, это было безумством, — сказал он, беря ее локти. — Все кончено. Это было безумством.

Несмотря на свой панический страх, Говард не смог удержаться от смакования этой драматической сцены; его будоражил сам факт участия в подобной драме, эти прятки, приглушенные голоса, вороватые прикосновения, совсем как в заповедной юности. Но Виктория отодвинулась и скрестила руки на упругом, как барабан, девичьем животе.

— Хм, вообще-то я насчет сегодняшнего вечера, — ядовито сказала она. — За тем тебе и звонила. Сегодня ужин в Эмерсоне, забыл? Мы должны были идти вместе. Я тебя не под венец тащу, почему твои родные вечно думают, что кто-то хочет за тебя выскочить? Просто хотела спросить, не передумал ли ты. Неохота сейчас бегать искать кого-то другого. Боже… Мне неловко. Забудь.

— Ужин в Эмерсоне? — переспросил Говард.

Дверь на лестницу открылась. Говард вжался в стену,

Ви прильнула к балясине. Мимо них прошел паренек с рюкзаком и, миновав копировальный аппарат, скрылся за дверью, ведущей неведомо куда.

— Ты много о себе воображаешь, — скучающим тоном сказала она, и Говарду сразу вспомнился тот день в ее будуаре. — Вопрос-то простой. И знаешь что, не заносись. Я и не собиралась бежать с тобой на край света. Не настолько ты хорош.

От этих слов в их душах на мгновение взметнулся осадок, но взметнулся как-то вяло — так, легкая муть. Они совсем друг друга не знали. С Клер было иначе. Тогда двое старинных друзей на последнем круге жизни вдруг разом потеряли самообладание. И даже в разгар их романа Говард знал, что на другую дорожку они — испугавшись, что так до самого финиша и не доведется свернуть с привычной колеи, — переместились просто затем, чтобы проверить, не будет ли на этой новой дорожке иначе, лучше, проще. Но стоявшая перед ним девушка еще и не вступала в гонку. Что отнюдь ее не принижало — видит бог, Говард сам услышал стартовый выстрел ближе к тридцати. Но он недооценил, насколько странно окажется говорить о будущем с существом, для которого это будущее пока представляется необозримым: дворец наслаждений с множеством возможностей и бессчетным количеством дверей — только круглый дурак ограничил бы себя пределами одной комнаты.