— Да, — согласился Говард, потому что подобная уступка ничего не стоила, — я не настолько хорош.

— Да, но… В общем, ты не ужас-ужас. — Она двинулась к нему, но в последний момент вдруг качнулась в сторону и прислонилась к стене рядом с ним. — Ты вполне ничего. По сравнению с некоторыми здешними дебилами.

Она легонько ткнула его локтем в живот.

— И раз уж ты намылился навсегда меня покинуть, спасибо за сувенирчик. Очень куртуазно с твоей стороны.

Она протянула ленту фотографий. Говард с недоумением ее взял.

— Я нашла их у себя комнате, — прошептала она. — Наверное, выпали из брюк. От костюма, который сейчас на тебе. У тебя всего один костюм, что ли?

Говард поднес снимки к глазам.

— Ну ты и кривляка!

Говард всмотрелся повнимательнее. Изображения были блеклые, выцветшие.

— Понятия не имею, когда это было снято.

— Ага, — сказала Виктория. — Ври больше.

— Я их впервые вижу.

— Знаешь, что я сначала подумала? Что это портреты Рембрандта. Похоже, да? Нет, здесь не то, а погляди на фотку, где волосы падают на глаза. Это потому, что тут ты выглядишь старше, чем тут…

Она прижималась плечом к его плечу. Говард осторожно дотронулся пальцем до одного из портретов. На снимках был Говард Белси — таким, каким его видели со стороны другие люди.

— В любом случае, теперь это мое, — сказала она, отбирая у него фотографии. И, сложив пополам, спрятала их в карман.

— Итак, до вечера. Ты за мной заедешь? Я надену корсаж, а потом брошу его к твоим ногам, как в кино.

Она поднялась на ступеньку и, упершись в стену и перила, стала раскачиваться на руках — до ужаса похоже делали его собственные дети в доме 83 по улице Лангем.

— Вряд ли… — начал было Говард, но осекся. — Как называется то место, куда мы должны идти?

— Корпус Эмерсона. По три преподавателя за столиком. Со мной будешь ты. Еда, напитки, речи — и по домам. Ничего сложного.

— А твой… Монти знает, что ты идешь со мной?

Виктория вытаращила глаза.

— Нет. Но ему бы понравилось. Он считает, что нам с Майком стоит почаще влезать в шкуру либералов. Говорит, так мы научимся не совершать их глупостей.

— Виктория. — Говард заставил себя посмотреть ей в глаза. — Лучше подыщи себе другого спутника. Наше совместное появление будет неуместно. И, если честно, я сейчас не в том состоянии, чтобы куда-то идти.

— И кому ты это говоришь? Девушке, у которой только что умерла мать. Эгоист чертов!

Виктория взбежала по лестнице и взялась за ручку пожарной двери. В ее глазах дрожали слезы. Говарду, конечно, было ее жаль, однако, куда сильнее оказалось опасение, что она возьмет и расплачется прямо здесь, где кто-нибудь может пойти по лестнице или открыть дверь.

— Разумеется, я все понимаю… Разумеется. Но я хочу сказать… Видишь ли, мы с тобой наломали дров, и лучше остановиться прямо сейчас — поставить точку, пока мы не сделали больно другим людям.

Виктория расхохоталась пугающим смехом.

— Разве я не прав? — умоляюще прошептал Говард. — Разве так не будет лучше?

— Лучше для кого? Послушай, — спустилась она на три ступени, — если ты откажешься, это будет еще подозрительнее. Столик зарезервирован, я за него ответственная, так что мне все равно идти. И потом, после трех недель открыток с соболезнованиями и прочей хрени хочется чего-нибудь нормального.

— Понимаю, — сказал Говард и отвел глаза.

За такое эксцентричное употребление слова «нормальный» девушка заслуживала порицания, но Виктория, как ни пыталась демонстрировать шарм и нахальство, выглядела очень хрупкой. В дрожащей нижней губе таилась угроза, таилось предупреждение. Куда полетят осколки, если он ее разобьет?

— В общем, жди меня в восемь у входа в корпус Эмерсона. О'кей? Ты пойдешь в этом костюме? Вообще - то костюм полагается строгий вечерний, но…

Пожарная дверь открылась.

— Жду ваше эссе к понедельнику, — громко, с каменным лицом произнес Говард.

Виктория состроила кислую мину и вышла. Говард с улыбкой помахал Лидди Канталино, идущей забрать свои ксерокопии.

Когда он в тот вечер вернулся домой, ужина не предвиделось: и Кики, и дети собирались на выход. Каждый что - нибудь искал: ключи, шпильки, пальто, банные полотенца, шоколадное масло, духи, бумажники, те пять долларов, которые раньше лежали на буфете, поздравительную открытку, конверт. Говард, решивший идти на вечер в том костюме, в котором был, сидел на кухонном табурете, а вокруг него, как вокруг гаснущего Солнца, вращались домочадцы. Джером уже два дня как уехал в Браун, но гвалта не стало меньше, равно как и сутолоки в коридорах и на лестницах. Всюду сновали члены семьи, и их был легион.