Говард шагнул назад и прижался щекой к дверному стеклу. Два — нет, три — важных момента. Первый: на сцене выступает Монти Кипе. Второй: Келлерская библиотека набита битком, на своих лекциях Говард ни разу не видал столько веллингтонцев. Третий — именно из-за него он и споткнулся: в метре от двери, на краешке кресла, с блокнотом на коленях, внимательная и заинтересованная, сидит некая Кики Белси.

Говард позабыл о встрече со Смитом. Он направился прямиком домой поджидать жену. В бешенстве бросился на кушетку, посадил на колени Мердока и стал придумывать слова, которыми начнет предстоящий разговор. Он с удовольствием перебирал варианты хладнокровных, невозмутимых зачинов, но стоило хлопнуть входной двери, его сарказм испарился. Говарда хватило лишь на то, чтобы не вскочить и самым вульгарным образом не кинуться на жену с обвинениями. Он слушал ее шаги. Она прошла мимо гостиной («Привет, как дела?»), не останавливаясь. Говард внутренне заклокотал.

— С работы?

Кики вернулась, стала в дверях. Как все супруги с большим стажем, она мгновенно, по интонации, почувствовала надвигающуюся грозу.

— Нет… У меня полдня было свободно.

— Хорошо провела время?

Кики вошла в комнату.

— Говард, что случилось?

Говард отпустил Мердока, уже изнемогшего в его тисках.

— Лишь в самой незначительной — минимальной! — степени еще сильнее меня могло бы поразить твое появление на собрании…

Оба заговорили разом.

— Говард, ты из-за этого? Боже…

— … Ку-клуке-матьтвою-клана. Хотя нет, даже это бы…

— Лекция Кипса. Господи Боже, это не колледж, а сарафанное радио. Послушай, я не собираюсь…

— Интересно, какие еще мероприятия неоконсерваторского толка [101] ты планируешь посетить? Сарафанное радио здесь не при чем, дорогая; я видел тебя, с блокнотом и ручкой. Вот уж не знал, что ты так прониклась идеями этого великого человека, а то бы давно попросил у тебя сборник его речей или…

— Отвали! Оставь меня в покое.

Кики повернулась, чтобы уйти. Говард подскочил, метнулся на другой край кушетки и схватил ее за руку.

— Куда ты?

— Ухожу.

— Мы разговариваем, помнишь, ты сама хотела. Вот и давай поговорим.

— Хорош разговор — сплошные нотации. Пусти меня. О Господи!

Говард заломил жене руку, обвел вокруг кушетки и насильно усадил рядом с собой.

— Я не собираюсь перед тобой оправдываться, — сказала Кики и тут же зачастила: — Знаешь, зачем я туда пошла? В нашем доме, как мне порой кажется, бытует одна и та же точка зрения. А мне хочется послушать и другие. Это что, преступление — попытаться расширить свой…

— Для формирования целостной картины, — прокомментировал Говард гнусавым голосом американского телеобозревателя.

— Ты способен только критиковать других, Говард. У тебя нет убеждений, поэтому люди, у которых они есть, которые преданы какому-то делу или идее, тебя пугают.

— Ты права. Меня пугают фашиствующие безумцы. Нет, у меня в голове не укладывается… Кики, этот человек хочет опротестовать дело «Роу против Уэйда» [102] ! И это еще цветочки. Этот человек…

Кики вскочила и закричала:

— Речь не о нем! Начхать мне на Монти Кипса! Речь о тебе. Ты боишься любого, кто во что-нибудь верит. Как ты обращаешься с Джеромом? Ты даже не смотришь на него — как же, ведь он ударился в христианство! Мы оба это знаем, но замалчиваем. Почему?Ты отпускаешь свои шуточки, а ведь для него это не хиханьки-хаханьки. Раньше ты как будто бы знал, во что веришь и что любишь, а теперь ты просто…

— Не ори.

— Я не ору.

— Орешь. Тише. — Пауза. — Откуда мне знать, с какой стати Джером якшается с этими…

Кики сжала кулаки и горестно шлепнула себя по бедрам.

— Да все потому же. Я думала обо всем этом; одно из другого и вытекает. Мы живем в нашем доме, как приговоренные: ни словечка всерьез, все подколки да насмешки. Боимся лишний раз рот открыть, а то вдруг ты, наша полиция мыслей, решишь, что это клише или что это плоско. Тебе на все плевать, и на нас плевать. Знаешь, вот я сидела, слушала Кипса — да, по большому счету он сдвинутый, но он стоял перед всеми и говорил о том, во что верит.

— Заладила. Выходит, главное — верить, а во что — дело десятое? Сама-то слышишь, о чем говоришь? Он верит в ненависть. Он низкий, лживый…

Кики ткнула пальцем ему в лицо.

— Ой, кто тут рассуждает о лжи? Кто это смотрит мне в глаза и осмеливается осуждать чью-то ложь? Если это единственный Кипсов грех, то этот человек в тыщу раз достойнее тебя!

— Ты рехнулась, — пробормотал Говард.

— Не смей! — взвизгнула Кики. — Не смей так обо мне! Боже, это все равно что… Ты даже не можешь… Мне кажется, я перестала тебя понимать. Помнишь, после 11 сентября ты разослал всем шутовское письмо насчет Бодри, Бодра…