— Да ничего на меня не нашло, — сказал Говард, взяв под руку свою дочь у входа в уютную аллею. — По мне так надо делать это каждый вечер. Не думаю, что люди часто слушают Моцарта. Мы тут болтаем, а его наследие гибнет. Вот не будем мы его слушать — что от него останется?

— Гови, перестань.

Но Говард продолжал:

— Думаю, бедняге как никогда нужна помощь. Все - таки один из величайших непонятых композиторов прошлого тысячелетия…

— Джером, дорогуша, не слушай его. И Леви это понравится, и нам всем понравится. Мы же не дикари. Можем мы посидеть полчаса как приличные люди?

— Больше, мам, — где-то час, — сказал Джером.

— Кому понравится? Мне? — тут же спросил Леви. Этот сам себе адвокат с острым интересом отслеживал все упоминания своего имени всуе — не дай бог оно послужит поводом для шуток или насмешек. — Да я даже не знаю, кто такой этот Моцарт. В парике ходил, да? Классик, — подытожил Леви, довольный тем, что он правильно поставил диагноз.

— Верно, — подтвердил Говард. — Классик в парике. Про него еще фильм сняли.

— Ага, видел. Кино реально штырит.

— Это точно.

Кики захихикала. Говард оставил Зору и взялся за жену, обняв ее сзади. До другого ее бедра рука Говарда не доставала, но они с Кики все равно спустились к парковым воротам сладкой парочкой. Это был один из его способов сказать «прости». Так они уравновешивали прожитый день.

— Только посмотрите на эту очередь, — хмуро сказал Джером, мечтавший об идеальном вечере. — Надо было выехать пораньше.

Кики поправила на плечах свой лиловый палантин.

— Ну не такая уж она и длинная. Во всяком случае, не холодно.

— Я махану через забор только так, — сказал Леви, берясь за чугунные пики ограды. — А вы стойте, как лохи, в очереди. Братану ворота ни к чему, он и так перепрыгнет. Это по-уличному.

— Что-что? — переспросил Говард.

— Ну, по-уличному, — протянула Зора. — То есть в согласии с улицей, по уличным законам. В унылом Левином мирке, если ты негр, у тебя тайный священный союз со всякими закоулками.

— Слышь, кончай рот разевать. Что ты знаешь про улицу? Ты ж ее не видала.

— А это что? — спросила Зора, ткнув в землю пальцем. — Зефир?

— Брось. Это не Америка. Разве это Америка, это детская площадка.Я родился в этой стране, я знаю. Ты смотайся в Роксбери или в Бронкс [9] — вот Америка и вот улица.

— Леви, ты не живешь в Роксбери, — медленно проговорила Зора. — Ты живешь в Веллингтоне. И мотаешься в Арундел [10] . И носишь белье со своими инициалами.

— А я, интересно, уличный? — задумался Говард. — Я полон сил, и у меня есть шевелюра, глаза и прочее. И яйца первый сорт. Конечно, IQ мой выше среднего, но пороху во мне много.

— О нет.

— Папа, не говори «яйца». Пожалуйста.

— Так я гожусь для улицы?

— Черт, почему ты из всего делаешь хохму?

— Я так хочу быть уличным!

— Мам, ну скажи ему.

— Я разве не пацан? Ну погляди. — Говард начал выворачиваться наизнанку, усиленно работая телом и руками. Кики вскрикнула и прикрыла глаза ладонью.

— Честное слово, мам, я иду домой — еще раз он дернется, и я ухожу.

Леви отчаянно искал свой капюшон, чтобы закрыться от пантомимы Говарда, который и не думал останавливаться. Через несколько мгновений Говард порадовал публику единственным хранившимся в его памяти отрывком из рэпперской песни — эти строчки он таинственным образом выудил из лирической жвачки, которую ежедневно жевал Леви.

— Моя шняга не коряга, — начал Говард. Его домочадцы взвыли от ужаса. — Мой батон умен, как Платон.

— Все, меня нет.

Леви ловко рванул вперед и нырнул в муравейник, сочившийся в ворота парка. Все рассмеялись, даже Джером, и, глядя, как он смеется, Кики почувствовала облегчение. С Говардом всегда было весело. Ей уже при первой встрече с ним пришла в голову расчетливая мысль: он из тех отцов, которые могут рассмешить своих детей. Кики ласково ущипнула его за локоть.

— Что-нибудь не так? — самодовольно спросил Говард и разомкнул сложенные на груди руки.

— Все так, милый. Телефон-то у него есть? — спросила Кики.