— Есть — мой, — ответил Джером. — Он стащил его утром из моей комнаты.

Они примкнули к медленно текущей толпе, и парк дохнул на Белси своими сладкими, живыми, плотными ароматами уходящего лета. Этим влажным сентябрьским вечером Бостон-Коммон был мало похож на ухоженное историческое место громких речей и публичных казней. Он презрел садовников и возвращался к естественности и дикости. Бостонская чопорность, присущая, по мнению Говарда, всему историческому, просто не устояла перед наплывом жарких тел, стрекотом сверчков, нежной сыростью деревьев и мелодичной какофонией, создаваемой при настройке инструментов. И слава богу. С ветвей свисали желтые, как рапс, фонарики.

— Вот здорово, — сказал Джером. — Оркестр словно парит над водой. Огни отражаются, поэтому так и кажется.

— Ага, — ответил Говард, глядя на островок, висящий над водой в ореоле отражений. — Ну и ну, ух ты, обалдеть.

Оркестр расположился на маленькой сцене по ту сторону пруда. Говард, единственный неблизорукий представитель Белси, заметил, что все музыканты мужского пола были в галстуках с рисунком в виде нот. Женщины носили тот же узор на талии, на широких, как кушаки, поясах. Над головами оркестрантов маячил гигантский транспарант с печальным профилем одутловатого, похожего на хомяка Моцарта.

— А где хор? — спросила, оглядываясь, Кики.

— Под водой. Он вынырнет попозже, как… — Говард изобразил человека, всплывающего из морских глубин во всем своем великолепии. — Есть Моцарт на льду, а это Моцарт в пруду. Так меньше несчастных случаев.

Кики тихонько рассмеялась, но внезапно ее лицо изменилось, и она сжала запястье мужа.

— Ох, Говард, — сказала она, настороженно глядя в глубь парка. — Есть две новости, хорошая и плохая.

— А? — откликнулся Говард, обернулся и увидел, что обе новости идут к нему по лужайке и машут рукой: Эрскайн Джиджиди и Джек Френч, декан гуманитарного факультета. Джек Френч, в типичных для Новой Англии широких штанах, перебирал своими длинными ногами плейбоя. Сколько же ему лет? Говард вечно терялся в догадках. Джеку Френчу с равным успехом могло быть и пятьдесят два, и семьдесят девять. Спросить его прямо было нельзя, а значит, нельзя было узнать наверное. Он походил на звезду экрана, граненая геометрия его лица напоминала картины Уиндхема Льюиса {6} . Лирические, слегка удивленные брови Джека норовили сложиться в пирамиду, а кожа была темная, тысячелетняя, словно его извлекли из торфяного болота по прошествии долгих веков. Седые шелковистые волосы, редкие, но покрывающие череп целиком, отметали подозрения Говарда, что декан стар, как баобаб, и были явно пострижены так же, как в молодости, когда, стоя на носу лодки и прикрывая ладонью глаза, двадцатидвухлетний Джек вглядывался в берег Нантакета {7} и гадал, не Долли ли стоит там на пирсе к нему лицом, держа два стакана виски с содовой. Эрскайн был полной противоположностью: отполированная, без единого волоска макушка и волшебные родинки, наполнявшие Говарда неизъяснимым весельем. На сей раз Эрскайн был в костюме - тройке невозможно желтого цвета, и каждая клетка его свободолюбивого тела противилась всем трем составляющим этого наряда. На миниатюрных ногах красовались остроносые туфли на кубинском каблуке. В целом он производил впечатление быка, делающего первые па перед боем. Когда парочка еще была метрах в десяти, Говард мог быстро и незаметно поменяться местами с Кики, чтобы Эрскайн естественным образом повернул к нему, а Джек пошел своей дорогой. Так он и поступил, но, к сожалению, Джек не понимал, что значит диалог, он всегда обращался к людям.Точнее даже не к людям, а к пустоте между людьми.

— Так, все Белси в сборе, — очень медленно проговорил Джек, и каждый Белси спросил себя, на кого же из них он все-таки смотрит. — Но одного, кажется, не хватает. Все Белси, кроме одного.

— Нет младшего, Леви, он потерялся. Отстал. Если честно, ему ужасно хотелось отстать, — небрежно сказала Кики и засмеялась. Засмеялись и Зора, и Джером, и Говард с Эрскайном, и наконец, в самую последнюю очередь, раздался бесконечно медленный смех Джека Френча.

— Мои дети… — начал Джек.

— Да? — откликнулся Говард.

— …потратили массу времени…

— Угу, — подбадривал Говард.

— … стараясь…

— Ха-ха, — сказал Говард. — Ну что ж.

— …потерять меня из виду в общественных местах, — закончил Джек.

— Да, — сказал измученный Говард. — Они такие.

— Мы анафема для наших детей, — весело подтвердил Эрскайн своим скачущим голосом, то забирающим вверх, то скатывающимся вниз. — Нас любят только чужие дети. Например, твоим детям я нравлюсь гораздо больше, чем ты.

— Это точно. Моя воля, я бы к тебе переехал, — отозвался Джером и спровоцировал фирменный вопрос Эрскайна о хороших новостях, — даже мелких, вроде пробы нового сорта джина с тоником. При этом Эрскайн взял в ладони щеки Джерома и поцеловал его в лоб.

— Переезжай, заметано.

— И остальных прихвати. Нечего тут морковкой перед ослиной мордой размахивать, — сказал Говард, выходя вперед и дружески шлепая Эрскайна по спине. Затем он повернулся к Джеку Френчу и протянул ему руку, но тот разглядывал музыкантов и руки не заметил.

— Красиво, правда? — спросила Кики. — Мы так рады видеть вас обоих. А Мейзи с вами, Джек? А дети?

— Да, красиво, — подтвердил Джек и положил руки на свои худые бедра.

Зора уже не в первый раз толкнула отца локтем в ребра. Говард увидел, что она делает ему круглые глаза, кивая на Френча. Это было в духе Зоры: встретив какую - нибудь шишку, которую она целую неделю ругала на чем свет стоит, едва не хлопнуться перед этой шишкой в обморок.

— Джек, — закинул удочку Говард. — Вы ведь знаете Зору? Она уже на втором курсе.