— Офигеть! Это неспроста, — сказал Леви, питавший склонность к заговорам и тайнам.

Они качали головами, смеялись и, чтобы смягчить аномальность встречи, рассказывали, как они сюда попали, не забывая взывать к здравому смыслу («В конце недели мы часто бываем в Бостоне», «Тут ведь рядом наша станция метро»), но здравый смысл никого не убедил, и чудо длилось. Желание поделиться с кем-нибудь достигло апогея. Джером позвонил Кики. Та сидела на своем посту (оклеенном фотографиями этой троицы) и вбивала назначения врача в истории болезней пациентов урологического отделения.

— Джей, детка, когда ты приехал? Ты нас не предупредил.

— Только что. Невероятно, да?

Кики перестала печатать и задумалась о том, что сказал ей Джером. Снаружи бушевала стихия. Ветер то и дело пригвождал к окну скользкие листья, распластывая их по стеклу. Каждое слово Джерома долетало к ней с ревом, словно он звонил с попавшего в шторм корабля.

— Ты столкнулся с Зорой?

— И Леви. Мы до сих пор в себя прийти не можем, так тут и стоим.

На заднем плане Кики слышала голоса рвавшихся к телефону Зоры и Леви.

— Кто бы мог подумать? Фантастика! Есть многое на свете, друг Горацио… — Это была единственная известная Кики цитата. Она прибегала к ней в разных загадочных и псевдозагадочных случаях. — Такое про близнецов рассказывают. Флюиды. Вы как-то чувствуете друг друга.

— С ума сойти, правда?

Кики улыбнулась в трубку, но без особого энтузиазма. К ее чувствам примешивалась грусть от мысли, что по миру без ее участия свободно разгуливают трое новоиспеченных взрослых, исследуя его тайны и красоту, сталкиваясь с неожиданными явлениями и, разумеется, не тратя времени на вбивание назначений врача в истории болезней пациентов урологического отделения.

— Разве Леви не должен быть в школе? Сейчас полтретьего.

Джером передал вопрос Кики брату и протянул ему телефон, но теперь Леви шарахнулся от него, как от взрывного устройства. Широко расставив ноги и с трудом удерживая равновесие на лютом боковом ветру, он энергично сложил губы в одно немое слово.

— Что? — спросил Джером.

— Леви, — повторила Кики. — Почему он не в школе?

— Окно, — объяснил Джером, успешно расшифровав пантомиму Леви. — У него окно.

— Неужели. Дай-ка ему, пожалуйста, трубку.

— Мам, мам, алло! Ты пропадаешь, я тебя не слышу. Тут просто торнадо. Как выберусь из города, перезвоню, — сказал Джером, и, конечно, это была наивная отговорка, но в тот момент сестра и два брата слились в нерушимое целое, и Джером не хотел рвать тончайшую нить, которую протянул между ними случай. Троица двинулась в ближайшее кафе. Они сидели на табуретах вдоль окна, выходившего на обескровленный пустырь парка Бостон - Коммон, и небрежно обменивались новостями, делая долгие, уютные паузы, чтобы отдать должное кексам и кофе. После двухмесячной необходимости быть умницей и гением в чужом городе среди чужих людей Джером наслаждался этим подарком. Говорят, между влюбленными царит светлая тишина, но и просто сидеть рядом с домашними, есть и молчать было прекрасно. Прежде возникновения и заселения мира, прежде войн, учебы и работы, походов в кино, выбора одежды, споров и поездок за рубеж — прежде всех и вся существовал лишь один человек, Зора, и лишь одно место: шатер в гостиной, сделанный из стульев и простыней. Спустя несколько лет появился Леви, и они потеснились ради него, и стало казаться, что он был с ними всегда. Глядя теперь на обоих, Джером видел замок из мизинцев, раковины с морем внутри, угловатые конечности и нечесаные кудри. Он слышал, как они шепелявят, как дрожит, упираясь в едва заметные, кривоватые зубики, их пухлый язык. Он не спрашивал себя, любит ли он Леви и Зору, как он их любит и за что. Они просто равнялись любви: они были первым ее доказательством в жизни Джерома, и они же станут последним ее подтверждением, когда все другое угаснет.

— Помнишь тот вечер? — спросил Джером Зору, кивая на парк через дорогу. — Мой великий демарш примирения. Глупая затея. Как там, кстати, наши родители?

При взгляде на место семейной вылазки почти не верилось, что когда-нибудь оно расцветет опять, — таким оно было голым и бесцветным.

— Нормально. Они ведь семья. И ведут они себя соответственно, — сказала Зора и слезла с табурета, чтобы взять еще молока со сливками и чизкейк. Если заказать чизкейк задним числом, это как бы уменьшает его калорийность.

— Ну и досталось же тебе, — сказал Джером, обращаясь к Леви, но не глядя на него. — Ты-то никуда не уезжал. Это все равно что жить на вулкане.

Леви отвел обвинение в стоицизме:

— Да ладно, чего уж там. Ты же знаешь, я дома не сижу.

— Нелепее всего то, — продолжал Джером, теребя кольцо на мизинце, — что Кики до сих пор его любит. Это очевидно. Я не могу понять, как можно любить человека, который так последовательно отрицает мир? Только пожив отдельно и пообщавшись с несемейными людьми, я понял, какой он псих. Кроме японской электронной музыки в доме ничего нет. Еще немного, и мы начнем музицировать на деревянных колодах. Ухаживая за Кики, он как-то спел ей половину «Волшебной флейты», причем на улице. Теперь же он не дает ей повесить в доме то, что ей нравится. Из-за его диких теорий страдают все. Как можно жить там, где на радость наложено вето?

Леви дул в соломинку, пуская пузыри в свой американо. Крутанувшись на табурете, он в третий раз за пятнадцать минут посмотрел на часы у себя за спиной.

— Я же сказал, я дома не сижу. И как там хреново, не знаю.

— Насколько я понимаю, у Говарда проблемы с благодарностью, — не унимался Джером, говоривший больше с собой, чем с братом. — То есть он знает, что благословен, но не знает, кого или что благодарить за это, и чувствует себя неуютно, поскольку здесь он вступает в область трансцендентного, а нам прекрасно известно, как он любит в нее вступать. Вот он и отрицает все дары мира, все сущностно ценное, чтобы обойти вопрос благодарности. Ведь если нет даров, то и о Боге, их источнике, думать не надо. Но именно здесь ключ к радости. Я каждый день молюсь на коленях. Непередаваемое ощущение, Ли, — поделился Джером, развернувшись к Леви и глядя на его безучастный профиль. — Просто фантастика.