— Вы ведь знаете, что студенческие общества дают этот идиотский обед? — спросила она, задрав голову в ослепшее от снега небо. — Каждый стол должен пригласить трех профессоров, наш будет в корпусе Эмерсона [66] , и у нас все по-простому, по-дружески, в отличие от некоторых. За столом будут и мужчины, и женщины, вперемешку, без церемоний. В программе собственно обед и речь — долгая и нудная. В общем, если подобные мероприятия не для вас, то так и скажите. То есть я точно не знаю, как это будет, — я в таких обедах еще не участвовала. Но я решила позвать вас. Почему бы, думаю, не позвать? — Она высунула язык и стала ловить им снежинки.

— Ну… я, конечно, приду, раз вы просите, — начал Говард, поворачиваясь и испытующе глядя на Ви, по - прежнему увлеченную снегом. — Но… вы уверены, что не должны, скажем, позвать своего отца? Я не хотел бы давить ни на чьи мозоли, — быстро добавил он, даже не вспомнив под властью чар Виктории, что он тоже кое-что должен.

— О господи, нет. Его уже кто только не пригласил. Кроме того, меня слегка напрягает, что за столом он может начать молиться. То есть он точно начнет, и это будет… занятно.

Досадно, что у нее уже появился разболтанный трансатлантический акцент его детей. Говарду нравился ее северолондонский выговор с карибским оттенком, отполированный, если он не ошибался, дорогой частной школой. Их прогулка закончилась, здесь их пути расходились — Говарду надо было наверх, в библиотеку. Они стояли лицом к лицу, почти вровень друг с другом из-за ее высоченных каблуков. Ви взяла себя за плечи и жалобно натянула нижнюю губу на свои крупные зубы, как иногда делают красавицы, корча глупые рожи и не боясь, что впечатление от их гримас засядет в памяти собеседника. В ответ Говард напустил на себя серьезность.

— Я согласен прийти при одном условии.

— Каком? — Она хлопнула руками в запорошенных варежках.

— Если там не будет песенного клуба.

— Что? О чем вы говорите?

— В американских колледжах сохранилась такая традиция. Молодые люди собираются и поют, — морщась, объяснил Говард. — Что-то вроде хорового пения.

— Не думаю, что там будут петь. Никто не говорил об этом.

— Если будет песенный клуб, я не пойду. Это дело принципа. У меня в жизни был неприятный эпизод.

Теперь Ви в свою очередь заподозрила, что над ней смеются. Однако Говард не шутил. Она бросила на него косой взгляд и щелкнула зубами.

— Так вы придете?

— Если вы хотите.

— Хочу. Это будет после Рождества, в следующей жизни, точнее — десятого января.

— И к черту пение, — сказал Говард ей вслед.

— К черту пение!

Занятия с Клер всегда проходили одинаково и всегда приносили радость. Каждый новый стих молодых поэтов был немногим новее варианта недельной давности, но Клер неизменно изливала на них плодотворные потоки своей проницательной любви. Рон всегда писал о современном охлаждении чувств, Дейзи — о Нью-Йорке, Шантель — о тяготах бытия чернокожих, а Зора, как машина, генерировала тексты из случайного набора слов. Великий дар Клер как учителя состоял в умении обнаруживать в этих пробах пера гран таланта и говорить с их авторами так, словно их имена уже на слуху у любителей поэзии по всей Америке. Каково услышать в девятнадцать лет, что твой новоиспеченный стих — чистейший образец твоего творчества, слепок твоего «я» на пике его возможностей, узнаваемое и долгожданное отражение твоей глубины? Клер была прекрасным учителем. Она напоминала тебе, какое высокое ремесло — поэзия, какое чудо — взывать к своей сокровенности в столь отточенной форме, опираясь на размер и рифмы, идеи и образы. После чтения студентами своих стихов и серьезного, надлежащего их разбора Клер обычно читала им стихотворение какого-нибудь великого, как правило, уже умершего поэта и предлагала обсудить его так же, как они только что обсуждали самих себя. Это позволяло им чувствовать связь между собственным творчеством и поэзией мира. Сногсшибательное чувство! Ты выходил из класса если не ровней Китсу, Дикинсон и Элиоту, то во всяком случае их соседом по эхокамере {34} , участником переклички поэтов всех времен. Особенно разительной была эволюция Карла. Три недели назад он впервые вошел в этот класс с неуклюжестью чудака и скептика. Он сварливо мямлил свои «ритмы», и вызываемый ими интерес, казалось, действовал ему на нервы.

— Это же не стихи, — отмахивался он. — Это рэп.

— А в чем разница? — спросила Клер.

— Они просто разные, и все, — упорствовал Карл. — Это разные формы искусства. Хотя рэп — не форма искусства. Рэп — это рэп.

— То есть его нельзя обсуждать?

— Обсуждайте, я вам не мешаю.

Первое, что сделала Клер с рэпом Карла, — объяснила, из чего он состоит. Ямб, спондей, трохей, анапест. От всей этой зауми Карл страстно отрекся. Он привык к чествованиям в «Остановке», а не в классной комнате. Обширные сферы его личности сложились и окрепли на базовом убеждении, что школы — не для него.

— Как бы там ни было, поэтическая грамматика у вас в крови, — сказала ему Клер. — Вы практически мыслите сонетами. Положим, форма вам неинтересна, но это не значит, что вы ей не владеете.

После такого заявления трудно не вырасти в собственных глазах, обслуживая на следующий день клиента в фирменном магазине Nike и предлагая ему примерить те же кроссовки, но другого размера.

— Напишите мне сонет, хорошо? — мягко предложила Клер Карлу. На втором занятии она спросила:

— Как дела с сонетом?

— Еще не готово, — ответил он. — Когда состряпаю, скажу.

Конечно, он с ней заигрывал. Он всегда флиртовал с учителями, все последние классы школы. И миссис Малколм флиртовала в ответ. В школе Карл как-то переспал с учительницей географии — это было ужасно. Оглядываясь назад, он понимал, что именно после этого эпизода между ним и школами все пошло наперекосяк. Но его флирт с Клер не переходил опасной черты, не был, что называется, некорректным.В Клер было то, что Карл встречал в учителях лишь ребенком, в дни, когда они еще не боялись, что он их обчистит или изнасилует: она ждала от него хороших результатов. Даже если в академическом плане это ни к чему не приведет. Он ведь не был настоящим студентом, а она не была его учителем — как и прежде, школы и Карл друг с другом не рифмовались. И все-таки она ждала от него хороших результатов. И он стремился не разочаровать ее.