Родион Григорьевич, оседлав стул, сидел на самой середине комнаты.

— А что думаешь?.. А что ты думаешь? — спрашивал он, с загадочной строгостью посматривая на Ивана Никитича и на ребят, громыхавших умывальником.

— Что бы вы там ни думали, а мы вас будем только хорошим вспоминать, — сказал Иван Никитич и, подсаживаясь к столу, напомнил Родиону Григорьевичу, как тот, чтоб дать им отдых, пошел на большие неудобства и стеснения: перевел лошадей в другую конюшню и ночью по нескольку раз ходил к ним через весь хутор…

— Владимировна, я сильно люблю послушать, когда про меня хорошее говорят. Что ты на это скажешь?

— То, что всегда говорю, когда ты усядешься посреди хаты: только в степи нам с тобой просторно, — засмеялась Арина Владимировна.

Родион Григорьевич встал и, как бы винясь за свой большой рост, за широкую спину, потянув себя за седой свисающий ус, сказал Ивану Никитичу:

— Очень не люблю тесноты, уголков, закоулков. Владимировна у меня такая же… Ну, да ничего: когда колхозы будут огромными, мы с Владимировной построим себе хату такую просторную, как клуб. Там уж мы развернемся.

— Так это ж потом. А ты мне сейчас мешаешь, — заметила Арина Владимировна, обходя мужа с тарелкой нарезанного хлеба.

— Владимировна, двигайся тут свободно, пока я на минуту отлучусь, — подморгнул Родион Григорьевич, и его широкая сутуловатая спина скрылась за дверью.

— Ты ж ищи ее в левом углу, — догадливо подсказала ему Арина Владимировна.

После минутного затишья из коридора донесся нарочито ворчливый голос Саблина:

— А тебе, Альберт Иванович, и понюхать не дам!

И знакомый ребятам певучий голос отвечал:

— Нюхать не пришел сюда, а выпить очень пришел!

Они вошли в комнату, и пока Арина Владимировна усаживала за стол Ивана Никитича и ребят, дружески спорили:

— Родион Григорьевич; почему не дать мне пить… У водки белая головка. Для колхозного человека она невредная… — усмехался Альберт Иванович.

Шутливо зажимая бутылку подмышкой, Саблин отвечал:

— Ишь ты, невредная! Ишь ты, с белой головкой! А сам подговорил моих гостей, чтобы они в непогоду с тобой в путь отправлялись?

— Несправедливо на человека нападаете, — вмешался в разговор Иван Никитич. — Альберт Иванович так и сказал: «Будем попутчиками, если Родион Григорьевич согласится вас отпустить!»

— Это совсем другое дело!.. Тогда, Владимировна, давай вытянем стол на середину и на воле все вместе пообедаем.

В то время, как общими осторожными усилиями выдвигали стол на середину комнаты, откуда-то с наветренной стороны донесся хлюпающий, ритмический звук начавшего работать паровичка. В электрической лампочке, свисающей на витом шнуре с потолка, волоски густо покраснели, потом порозовели и вдруг, точно взорвавшись, залили комнату светом.

Наливая в рюмки, Родион Григорьевич уже без какого бы то ни было оттенка шутливости говорил:

— Кого бы я с великой радостью спросил, надо ли вас отпускать в дорогу, так это родного батьку всех красных кавалеристов — Семена Михайловича, — он остановил взгляд на портрете Буденного. — Вон он будто улыбается и, может, над тем, что я не умею вас остановить, урезонить…

— А может, улыбается вовсе по другой причине? — спросил Иван Никитич.

— По какой другой?

— Удивляется, какие домоседы стали его прославленные буденновцы: и сами ни за порог и других не пускают!

— Это он может подумать. А чтоб не было ему повода так думать, давайте выпьем за боевые дороги.

Следующую рюмку Родион Григорьевич предложил выпить за трудовые дороги, но Иван Никитич мягко и решительно отказался выпить по другой. А чтоб хозяин не обиделся, он шутливо рассказал, как в молодости однажды он много выпил за гладкую и ровную дорогу, а вышел в путь: шагнул направо — стена, шагнул налево — стена… Под стеной и уснул. Утром проснулся и тут только смекнул, что надо было шагать прямо по улице. За столом смеялись.

— Водка неудачная попалась, — говорил Родион Григорьевич.

— Закуски сладкой, — такой вот закуски, — не было, — сказал Альберт Иванович, вытаскивая из кармана баночку с медом, туго обвязанную бумагой.

Арина Владимировна поставила на стол пирожки с фасолью.

— В меду старые мало понимают, — сказала она и, сняв с баночки бумагу, пододвинула ее Мише и Гаврику.

С этой минуты Арина Владимировна не отходила от ребят, угощая их то пирожками, то медом, то холодным молоком.