— Теперь твоя, капитана, отдыхай, а моя работай…

В словах перевозчика полковник уловил явный подтекст, но промолчал. С одной стороны, не хотелось в такой день портить настроение по пустякам, а с другой, чтобы так говорить, косоглазый имел все основания, и возражать ему было нечего.

Так в молчании они добрались до места, и едва ялик ткнулся носом в берег, Чеботарев вылез, расплатился с китайцем и, шагая по пляжу, чтобы отогнать подспудно давивший его неприятный осадок, оставшийся после слов перевозчика, неожиданно принялся загребать песок носками ботинок…

Полковник Костанжогло ждал Чеботарева у самого начала протоки, спрятавшись в тень от куста. Сам кустик был маленький, и, чтобы укрыться от солнца, Костанжогло пришлось, подстелив платочек, усесться прямо на землю.

Вид весьма солидного дяди в чесучевом костюме, светлой шляпе и белых парусиновых туфлях, сидящего под кустом и при этом важно поигрывавшего тросточкой, рассмешил Чеботарева, и он, забыв про китайца, громко рассмеялся.

— Простите, милостивый государь, — Чеботарев, явно дурачась, шутовски поклонился. — Эта река, случайно, не Сена?

— Нет, — показывая, что шутка принята, Костанжогло усмехнулся и, поднимаясь с земли, ответил почти серьезно: — Это, как вы сами понимаете, только Сунгари, но для вас, полковник, все может перемениться…

— Что уж в нашем положении может перемениться? — вздохнул Чеботарев и, махнув рукой вдоль пляжа, предложил: — Идемте, полковник, подыщем местечко поудобнее.

Они медленно пошли вдоль песчаного пляжа, на котором там и сям в самых живописных позах расположились группы молодежи. Юные девушки, делая вид, что они загорают, принимали самые соблазнительные позы, а юноши шумно бросались в речку, а потом нарочно брызгали в угревшихся на солнце подруг водой, отчего кругом царило всеохватывающее веселье.

Некоторое время Костанжогло занимался созерцанием, но потом, явно возвращаясь к уже сказанному, повернулся к Чеботареву.

— Кстати, полковник, я насчет перемен не шутил. Я остаюсь здесь, а вот вам предстоит и в самом деле перебраться поближе к Сене.

— Значит, переберемся, — с самым безмятежным видом согласился Чеботарев и неожиданно, кивнув в сторону веселящейся молодежи, добавил: — Вот ведь время-то…

— Время как время, — суховато ответил Костанжогло и упрямо вернулся к прежней теме. — Мне бы хотелось получить информацию.

— Это можно… — Чеботарев приостановился, зачем-то посмотрел на противоположный берег и тихо заговорил: — Судя по всему, союзники готовы на какое-то время оставить большевиков в покое, а нас предоставить самим себе.

— Согласен, — кивнул Костанжогло и добавил: — Вот только как японцы?

— Они просто сменили тактику. Знаете, есть тут такой Мияги, скорее всего офицер генштаба. Так вот он уж очень ретиво меня обхаживает и, пожалуй, принимая во внимание мое прошлое и то, что я знаю, японцы постараются прибрать меня к рукам.

— Вы хотите сказать, полковник, — Костанжогло повернулся к Чеботареву, — что покинуть Харбин вам будет затруднительно?

— Именно так, — усмехнулся Чеботарев. — Если только я не пойду к ним на службу.

— А как же Европа?

— Не беспокойтесь, приходилось выкручиваться и не из таких ситуаций…

Внезапно полковник замолчал и остановился. Его внимание привлекли дети, игравшие прямо на пляже в серсо. Девочка-подросток в чопорном купальнике со множеством оборок бросала кольца, а маленький мальчик, лет семи, скорее всего ее брат, старательно пытался поймать хотя бы одно.

Босой, одетый в матросочку, с бескозыркой, браво сдвинутой на затылок, он, высунув от усердия язык, бросался к летящему в воздухе кольцу, а потом, в очередной раз промахнувшись, обиженно поджимал губы и отворачивался, делая вид, что смотрит на воду.

Шедший по реке пароход со свежевызолоченным иероглифом на черном колесном кожухе, сворачивая к затону, круто положил руль, и поднятая им волна с шорохом накатилась на песок пляжа, заставив мальчика, сразу забывшего про серсо, счастливо рассмеяться.

Чеботарев, не спускавший с детей глаз, улыбнулся и только теперь, возвращаясь к прерванному разговору, спросил:

— Скажите, полковник, новая граница проходима?

Костанжогло, немало удивленный таким переходом, ответил.

— Конечно…

— То-то и оно… — Полковник зашагал дальше и уже на ходу пояснил: — Видите ли, я убежден, что инцидент с Яницким — дело рук красных, и освободить поручика удалось только потому, что в вашем письме Миллеру был всего лишь перечень ценностей, находящихся в других руках.