— Понятно… — Тешевич напрягся и, явно спеша переменить тему, спросил: — А ты как к моему браку относишься?

— Как? — Шурка немного помолчал. — Ты небось удивлен, отчего я так к тебе с этой свадьбой кинулся? У меня ж, Аля, теперь только и есть, что Хеленка да ты…

— Так в чем дело, Шура? — Тешевич порывисто обнял брата. — Мы же выросли вместе, так что мой дом — твой дом…

Братья посмотрели друг на друга, и Шурка, чуть отстранившись, дружески ткнул Тешевича в бок.

— Договорились, Аля.

Из Варшавы Тешевич вернулся с тяжелым сердцем. И как ни пробовала Хеленка подойти к нему то с той, то с другой стороны, Алекс, как и в Варшаве, оставался корректно-вежлив и от того еще более недоступен. Кончилось тем, что Хеленка прекратила прямые попытки, но от своего не отступилась.

Довольно скоро Тешевич заметил, что Пенжонек, как бы на правах родственника, все чаще сворачивал разговор на проделки маленького пана Алекса, время от времени наезжавшего сюда вместе с отцом. Тешевич сначала удивлялся, но потом понял, что старый хитрец пытается таким способом вызвать его на откровенность.

В конце концов, однажды, под настроение, Тешевич поймал Пенжонека и, убедившись, что никто их не слышит, доверительно сказал:

— Пан Вацлав, а я к вам с просьбой…

— Хоть сто просьб, пан Алекс, — старик расплылся в улыбке, — Я весь внимание.

— Хочу, чтоб вы объяснили Хеленке…

— Кому? Хеленке? — забеспокоился Пенжонек. — Вы что, поссорились?

— Ни в коем случае, пан Вацлав, ни в коем случае. Она — прелесть. Тут дело во мне, пан Вацлав. Признаюсь, никак не привыкну к своему женатому положению…

— Понимаю… — снова заулыбался Пенжонек. — Я, к примеру, так и не решился. Всю жизнь старый холостяк.

— Так я о Хеленке, — Тешевич немного помялся. — Я же вижу, она старается… Ну, может, ей хочется что-то по-своему сделать…

— Пан Алекс, да вы ей сами скажите, она только рада будет, — взмахнул руками Пенжонек.

— Да нет, пан Вацлав. Она ж подумает, что это я хочу этого… Знаете, пускай только в кабинете все останется по-прежнему, а все остальное пусть переделывает как угодно.

— Ах, вот вы почему… — наконец-то уразумел Пенжонек и тут же хитро прищурился: — Пан Алекс, а как теперь с гостями быть? Ну там соседи, или еще кто… Они ждут ведь. Конечно, пока вы один были, это одно, а тут вроде как принять надо…

— Соседи?… — Тешевич несколько растерялся.

Вообще-то менять устоявшийся быт большого желания у Алекса не было, и признаться, вопрос Пенжонека смутил его. Тешевич представил себе толпу гостей, застолье с орущим граммофоном и внутренне передернулся. Но «воленс-ноленс», какие-то перемены в доме должны были произойти, и немного подумав, Алекс решился.

— Да, да, пан Вацлав. Гости конечно же пусть будут, а то что тут у нас, дыра…

— Ну уж и дыра! — притворно обиделся Пенжонек и тут же заговорил о деле: — Я вот насчет переделок… Как быть…

Но Алекс даже не стал слушать и, спеша закончить тяготивший его разговор, махнул рукой.

— Да как угодно, пан Вацлав, я на все согласен…

Результат этой доверительной беседы начал сказываться чуть ли не на другой день. Сначала Тешевич заметил перестановки, а потом и гости тоже понемногу начали появляться в их доме. Тогда и пан Алекс взял себе за правило обязательно выходить к визитерам и изображать радушного хозяина. Но тут его здорово выручал Пенжонек, сразу бравший на себя весь труд общения. В общем же все было организовано так, чтобы никоим образом не докучать хозяину.

Однако, несмотря ни на что, тяжесть, с которой Тешевич вернулся из Варшавы, не проходила. Да, что случилось, то случилось, и каждый раз, приходя к такому заключению, поручик погружался в себя, и уже ничто не могло повлиять на его настроение. Правда, порой, понимая безысходность своего положения, Тешевич пробовал переломить себя, чтобы принять мир таким, как он есть…

Именно в один из таких моментов Тешевич заставил себя выйти из кабинета, прошел к каретному сараю и, выкатив во двор застоявшийся «аэро», принялся сосредоточенно вытирать с него пыль. После каждого движения руки из-под тусклого покрова словно вырывался красочный блеск, и Тешевич, все больше увлекаясь, тер и тер тряпкой машину, не пропуская ни моторных жалюзей, ни колесных спиц.

Увлеченный работой, Тешевич не сразу заметил, что Хеленка, остановившись поодаль, внимательно за ним наблюдает. Тряпка заходила медленней, и Алекс, в свою очередь, нет-нет да и начал поглядывать из-под руки на жену. Она явно не решалась подойти ближе, и, почувствовав что-то вроде угрызений совести, Тешевич выпрямился.

— Покататься хочешь?

— Конечно, хочу, — с готовностью откликнулась Хеленка и нарочито медленно, словно приглашая полюбоваться собой, подошла к машине.

— Садись…