— Вот как!.. И что же он?

— Выслан на три года. Он-то и пишет…

— По статьям чувствуется — марксист!

Они шли пустынным — в поздний час — Садовым переулком. На углах домов белели трафаретки недавно появившихся номеров. Красиков сказал, что номера введены для удобства сыска да наблюдения, и красноярцы прозвали их полицейскими.

— Пусть так, но это — по-европейски, — отметил Ульянов. — Для всех удобнее. Иногда и начальство, не ведая того, делает нечто благоразумное. Знаете, почему префект Осман в средневековом лабиринте Парижа прорубил Большие бульвары? Проще простреливать улицы, разрушать баррикады восставших. А городу пошло на пользу.

Остановились у дома № 12. Красиков постучал в двухстворчатую ставню одного из окон, словно в стену тюремной одиночки. В ту же минуту послышались торопливые шаги в сенях, парадная дверь на невысоком крылечке распахнулась, и к ним вышел в пиджаке и манишке крупнолицый молодой, но уже степенный человек профессорской осанки.

— Вот вы какой! А по статьям я вас представлял себе иным — юным забиякой в косоворотке, — улыбнулся Владимир Ильич, пожимая руку. — Гостей принимаете? Время у вас есть? Хорошо. Я тоже очень рад познакомиться. Вас не удивляет, что назвал забиякой? Уж очень вы ловко и смело для легальной газеты даете отпор местным либералам! Такое встречается не часто в сибирской периодике.

— Вы, Владимир Ильич, я вижу, увлекающийся человек, — заметил Леонид Никитич, когда провел гостей в дом. — Перехваливаете меня.

— Не скромничайте. Я чувствую, что вам иной раз хочется размахнуться и ударить с озорством и силой Васьки Буслая, но… приходится умерять свой пыл. Умерьте еще немножко. В интересах конспиративности. Вы — на виду у всех. Если будете держаться в тени — сделаете больше. Ведь вы, я понимаю, пишете не для славы? Возьмите себе псевдоним, да не один. Однако что же я? С порога — поучения. Извините, невольно вырвалось.

— Я мотаю на ус, — рассмеялся Скорняков. — Спасибо. Вам со стороны виднее.

Владимир Ильич успел окинуть взглядом полки с книгами и, указав на дверь, спросил:

— А «кабинет для чтения» здесь? Вероятно, там будет нам удобнее, если есть запасный выход. Предусмотрели? Вот и отлично!

На столах лежали свежие газеты и журналы, но Ульянов, удерживаясь от соблазна, сказал, что читать придет завтра утром.

Поговорили о Питере, об общих знакомых, уцелевших при последнем «жандармском набеге», потом Владимир Ильич мягко и тактично спросил о здешнем кружке. И Скорняков начал перечислять своих кружковцев, не называя — по конспиративной привычке — ни фамилий, ни прозвищ.

Ульянов пригибал на левой руке палец за пальцем:

«Два столяра из железнодорожных мастерских, обойщик, слесарь. Очень хорошо! Еще столяр из депо. Великолепно! Табельщик лесопильного завода, — пригнул палец на правой руке. — Маляр. Все — рабочие! Лучшего и желать нельзя. Красноярцы — на правильном пути! Можно надеяться, депо и мастерские будут нашими крепостями».

— А кирпичный завод? — спросил Леонида Никитича. — Есть ли какие-нибудь связи?

— В библиотеке бывает один парень. Пока присматриваюсь к нему.

Зашла речь о беседах, и Ульянов припомнил свои лекции и рефераты в питерских рабочих кружках. Скорняков рассказал, что собираются они так же, как там, в разных квартирах, чаще всего в железнодорожной слободке, а иногда и в лесу. Летом это удобно. Правда, приходится выставлять охрану на тропинках.

Владимир Ильич посоветовал: красноярцам пора установить связь с другими городами, прежде всего с Томском, имея в виду не только рабочих, но и студентов; с Иркутском, помня о соседнем Александровском централе; с Читой и окрестными каторжными тюрьмами, где вольнолюбивый дух, конечно, жив со времен декабристов; с молодой станцией Обь — оттуда идут дороги во все стороны.

— Ну, я наговорил много. Вы сами знаете — это программа-максимум.

— Мы и должны стремиться не к малому, а к большому, — подтвердил Скорняков.

— Ты служишь на железной дороге, и у тебя огромные возможности, — подбодрил Красиков.

— В токарном цехе, я чувствую, будет забастовка. Один из нашего кружка работал на Урале, участвовал в серьезной стачке. Здесь рассказал своим товарищам. С ним согласны многие. Первое требование — по субботам восьмичасовой рабочий день. Для начала хотя бы по субботам.

— Пора сибирякам! И по крупному политическому счету.

— Выпустим листовку.

— Очень хорошо! — Владимир Ильич, не усидев, сделал несколько шагов между столиками. — А техника размножения?

— Техники еще нет, — ответил Красиков. — И не знаем, с какого конца начинать.

— Напишем от руки, — уточнил Леонид Никитич. — Печатными буквами.

— Много ли вы напишете? Два десятка. Капля вместо крайне нужного печатного моря! В этом отстает Красноярск. От маленького, заброшенного к черту на кулички Верхоленска отстает. Там покойник Федосеев размножил манифест партийного съезда! На мимеографе! Один человек! А Томск? Я не случайно упомянул студенческую Мекку Сибири, — там в университете уже не первый год работает печатня, правда — только гектограф. Но и это достойно подражания. Понимаю, трудно. — Владимир Ильич снова подсел к товарищам. — Пишите пока от руки. А содержание листовки?