Ее руки сильнее сжали поднос. Как бы поделиться возникшими у нее подозрениями с Иэном? Уж он-то сообразит, как объединить собранные ею частички информации в логичный и связный репортаж. Сердце Эмили забилось от возбуждения. Может быть, это и станет тем «большим прорывом», которого так ждал Иэн. Если удастся собрать доказательства, такой репортаж станет самой большой сенсацией южноафриканской истории последних лет.

Возбуждение стало сильнее, когда она поняла, что это дело может иметь гораздо более далеко идущие последствия — последствия политического характера. Для африканера нет ничего гнуснее предательства. Так какова же будет реакция его соотечественников, когда они узнают, что их президент — всего лишь хладнокровный убийца, готовый всадить своей жертве нож в спину?

Эмили даже не сопротивлялась, когда Беатрис Фильюн, обнаружив ее возле акации, потащила назад, на кухню.

Стены маленькой, без окон комнаты были сплошь увешаны картами и разного рода схемами; каждая представляла собой составную часть хорошо продуманного плана подготовки операции «Нимрод», рассчитанной на восстановление господства ЮАР в Намибии. Все эти карты и схемы были специально подготовлены министром обороны к последнему брифингу, который он устраивал для Форстера и членов его Государственного совета безопасности.

В течение двух часов на сидящих за столом людей обрушивался целый поток цифр, фактов и военной терминологии. Рубежи регулирования. Потребность в воздушном транспорте и возможности пополнения запасов. Мобилизационное штатное расписание. Зоны свободного огня. И все это сливалось в единую, без сучка без задоринки, картину близкой и неотвратимой победы.

Наконец Констанд Хайтман, министр обороны, сел, и Карл Форстер обвел глазами лица подчиненных. Многие из них впервые узнали подробности его планов, связанных с Намибией. Их реакция должна была многое сказать ему.

Кивком головы он поблагодарил Хайтмана и повернулся к собравшимся.

— Итак, господа? Какие будут вопросы?

Кто-то из сидящих в дальнем конце стола наклонился было, желая что-то сказать, но вдруг передумал.

— Говорите, Гельмуд, что вас беспокоит? Вы обнаружили в наших планах какой-то изъян? — Голос Форстера был обманчиво спокоен.

Гельмуд Малербе, министр промышленности и торговли, тяжело сглотнул. Обычно мало у кого возникало желание выступать против взлелеянных президентом планов. Всего один месяц пребывания его у власти показал, что Форстер не намерен терпеть тех, кто позволяет себе с ним не соглашаться.

Малербе прочистил горло.

— Не изъян, господин президент. Я не хотел сказать ничего подобного! Так, небольшое замечание.

— Ну так, давайте, выкладывайте! — Напускная вежливость Форстера дала трещину.

Малербе покорно кивнул, хотя ему было явно не по себе.

— Хорошо, господин президент. Меня волнует количество людей, которых придется мобилизовать из резерва. Если «Нимрод» займет больше времени, чем планируется, их отсутствие на заводах может серьезно сказаться на экономике.

Форстер фыркнул.

— И это все? Хорошо, Малербе. Ваше замечание понятно. — Он оглядел сидящих за столом. — Итак, господа, вы слышали, что сказал министр промышленности? Если каффиры своими винтовками задержат наши танки на месяц-другой, нам придется обратиться к народу с просьбой потуже затянуть пояса! Ужасно, а?

Его тяжеловесная шутка была встречена смешками. Пристыженный, Малербе, покраснев, сел.

А Форстер с довольным видом повернулся к Эрику Мюллеру, сидевшему рядом с ним.

— А как наши другие черные соседи — Мозамбик, Зимбабве и остальные? Могут ли они помешать своевременному завершению операции?

Мюллер решительно покачал головой.

— Нет, господин президент. Наши подрывные операции дестабилизировали их внутреннее положение. Они настолько запутались в собственных внутренних проблемах, что вряд ли доставят нам много хлопот.

Мариус ван дер Хейден презрительно фыркнул, но ничего не сказал.

Мюллер нахмурился. Ван дер Хейден возглавлял в кабинете целую группу людей, недолюбливающих его, Мюллера, и враждебность этого человека становилась все более открытой. То, что когда-то было простым соперничеством в борьбе за власть и положение, теперь приобретало характер непримиримой вражды. Форстер же не делал практически ничего, чтобы ее притушить. Напротив, президенту, казалось, было приятно наблюдать их стычки, словно это было своего рода спортивным состязанием, устроенным специально, чтобы его развлечь.

А почему бы и нет, подумал Мюллер. Враждебность между ними не угрожает его власти и мешает каждому из них сосредоточить в своих руках контроль за деятельностью спецслужб. Он стал еще более высокого мнения о хитрости Форстера; впрочем, пропорционально выросла и его тщательно скрываемая неприязнь к шефу.

Форстер повернулся к министру иностранных дел, худому, болезненному человеку. Поговаривали, будто тот болен какой-то неизлечимой формой рака и в его борьбе с болезнью побеждает последняя.