— Ты бы поосторожней. А то заметят.

— Отцовский катер знают все! Никто не посмеет остановить нас. Да и темно еще.

Они проплывали мимо затопленных, разбитых, и брошенных кораблей. Их немыслимые нагромождения во мраке превращались в жутких монстров. Артем поежился.

«У тебя слишком богатое воображение, доктор, — подумал он, всматриваясь в темноту. — А вот это очень похоже на рубку „Дмитрия Новгородского“, если бы увидел где-то в море, то точно бы поверил». Артем посмотрел на стрелки светящихся часов на приборной доске. Половина третьего. Скоро начнет светать. Надо торопиться.

— А мы можем быстрее?

— Успеем, — не оборачиваясь, ответила Габи.

Все ее внимание было приковано к приближающимся маякам. Наконец они проплыли с обеих сторон мрачными столбами и исчезли за спиной.

— Куда плыть?

— А мы где? — перегнувшись через борт, спросил Артем.

— В море.

— Смешно.

Он по-ленински вытянул руку в сторону открытого моря и уверенно сказал:

— Туда!

— И это все?! — лицо Габи вытянулось. — Ты хоть смотрел, каким курсом вы плыли?

Но увидев растерянное лицо доктора, она с надеждой спросила:

— Может, звезды видел? Ты Полярную звезду знаешь? Или координаты запомнил?

— Это ты сейчас с кем разговаривала? — попытался отшутиться Артем. Но, увидев мрачное лицо Габи, начал оправдываться: — Не было звезд. Солнце садилось. Вилли что-то говорил про секстант, но я не запомнил.

— Да… Так куда нам плыть? Где садилось солнце?

Артем покрутил головой и не очень уверенно показал вперед:

— Там.

— Что ж ты за моряк такой, если в море как слепой котенок.

— А это уж кто на что учился! — вспылил Артем.

— Я на матроса не училась, но что такое курс, знаю.

— У тебя наследственное. Говорю, плыви прямо, а там разберемся.

Габи пожала плечами и двинула вперед ручку газа двигателя. Катер поднял волну и побежал в скрывающую горизонт темноту.

— Мы примерно час плыли! — пытался хоть как-то помочь Артем, но тут же с сомнением добавил: — Или больше? Не помню.

Габи, ничего не говоря, улыбнулась и, взглянув на указатель, запомнила курс, которым они отошли в море. Низкие облака постепенно светлели, в разрывах показалась утренняя звезда, и позади забрезжили первые признаки рассвета. Предоставив Габи управлять катером и чувствуя, что разговор не получается, Артем втиснулся в тесную каюту и пошарил по столу и темным полкам. Рука наткнулась на термос. Он еще был теплый. Вспомнился Вилли. Всего несколько часов назад адъютант предлагал ему кофе. Всего несколько часов, а столько событий и перевернувшийся вверх ногами мир.

«Жаль его, — подумал Артем. — Хороший был парень, несмотря на то, что немец. Мы вполне могли бы стать друзьями».

Отвинтив крышку-чашку, он плеснул из термоса. В нос ударил запах жженого ячменя. Скривившись, Артем выглянул в раскрытую дверь и протянул кофе.

— Будешь? А настоящего кофе нет? Я привык к настоящему.

Габи удивленно взглянула на него и спросила:

— В России растет настоящий кофе?

— Не растет. Но там он есть.

«Господи, что я несу! — вдруг сообразил Артем. — Какой сейчас в России кофе? Я все время забываю, где я нахожусь!»

Затем ему пришло в голову, что уже полгода, как длится блокада его родного Санкт-Петербурга.

— Габи, а ты знаешь о блокаде Ленинграда?

— Где это?

— У меня в России. Я видел фотографии — это ужас. Изможденные дети, люди, превратившиеся в тени. Крыса на обед была деликатесом. А сделали это твои соотечественники. Ты съела бы сейчас крысу?

— Ты объявишь мне войну за то, что я немка? — оборвала его Габи.

— Нет. Это я так, к слову.

От безделья и запаха ячменя Артема потянуло на столь любимые на русских кухнях разговоры о глобальной политике, войнах и катаклизмах.

— Ваш фашизм — это тупиковая ветвь развития. Он долго не продержится. Впрочем, наш коммунизм тоже. И то, и другое разделяет людей, делают врагами. Но в одном ты права: мы сейчас по одну сторону баррикады.

— А что потом? Ты мне припомнишь Ленинград?

— Какой же ты тяжелый человек! Давай лучше я, наконец, займусь твоим лечением. Подставляй вену.