— А разве турели не автономно работают?

Окто рассмеялся.

— Да ну, разве это турели. Вот когда башню соберём, увидишь настоящую ПВО — на сто километров ни один тикьяр не взлетит. А наши автономки — это так, игрушки.

— Что ж ты их поставил на зенит?

— Так нет больше ничего, — простодушно объяснил десантник, — от высотной авиации не поможет, а штурмовики ваши отогнать сумеет. И то, были б современные версии… Плазменники быстро деградируют.

— Это как? — спросил любопытный Коля, делая очередную зарубку в памяти.

— Ну, я ж солдат, не техник. В общем, это не энергетическое оружие, а плазменное, поражающий фактор — материальный объект, плазмоид.

— А почему высоко-то не добивает? Плазма падает?

— Плазма — не падает, — назидательно ответил Окто, — особенно в последних версиях. Просто летает медленно и низко. Не инженер я — тонкостей технологии не знаю. Обычный пользователь.

— А если… — начал было Половинкин, проникаясь робкой надеждой внести свой вклад в труд сообщества оружейников, но тут снизу закричали:

— Лейтенант! Сала хочешь? Кончай работу, эй, лейтенант!

Коля с Окто синхронно перегнулись через поручень.

Внизу, задрав головы, стояли нахальный майор Мясников и лётчица Юно с коричневым бумажным пакетом. Девушка помахала рукой и, кажется, улыбнулась. Мясников весело закричал:

— Давай сюдой, лейтенант! То есть сюда давай.

— Ага, — сказал легионер, — наконец-то.

Он перекинул ногу через балку и ухватился за трос.

— Первое время продержимся относительно легко, — доверительно сообщил десантник, просовывая пальцы другой руки в металлическую рукоятку закреплённого на тросе карабина. Коля внимательно следил за его действиями, — Владыка Сталин ещё пехоты подкинет, скоро танки высадим. Авиация нам пока вообще не страшна.

Ещё бы, решил Половинкин, тут эта самая плазма кругом — погорит у Гитлера вся авиация, за милую душу.

— Будем жить! — сказал Окто, кузнечиком спрыгивая с крыши, и пронёсся по тросу, весело дрыгая ногами. Коля проследил за его полётом взглядом и упёрся глазами в Юно.

«Советский человек ничего не боится», — подумал Половинкин, нащупывая второй карабин.

Никакого нет смысла жить, если даже не пытаешься научиться летать.

— Нет, мой фюрер, направленная передача сейчас возможна только с использованием коротких радиоволн — в диапазоне от десяти до ста метров. А эти волны объекта «Слейпнир» достигнуть не в состоянии, потому что отражаются от термосферы.

— Что ещё за сфера?

— Это слой атмосферы, начинающийся примерно в восьмидесяти километрах над землёй. Или выше. Воздух на такой высоте сильно ионизирован… заряжен, — быстро поправился Каммхубер, — он как бы превращается в зеркало для коротких волн.

— Что значит «зеркало», генерал? — раздражённо осведомился Гитлер. — Как прозрачный воздух может вдруг сделаться «зеркалом» для прозрачных же лучей?

Круглое лицо Каммхубера на мгновение утратило выражение предельной почтительности. Но только на мгновение.

— Радиолучи невидимы, мой фюрер, — с большой убеждённостью произнёс он, — поэтому только логично, что и зеркало у них невидимое.

Объяснение, казалось, удовлетворило Гитлера. Он вяло взмахнул рукой, приказывая продолжать.

— На определённой высоте частицы воздуха обретают электрический заряд, — сказал генерал, — как расчёска, например. Радиоволна подлетает — и отталкивается.

— Так пошлите побольше волн, — язвительно предложил Гитлер, — промышленность Рейха как-нибудь в состоянии произвести столько волн, сколько потребуется для связи с богами.

— Гениально, мой фюрер! — в благоговейном изумлении внятно прошептал Каммхубер. Фюрер слабо улыбнулся, но генерал темпа не сбавлял. — Да, но ведь основная проблема не только в том, что лучи отражаются от ионосферы. Главная беда, что отражённая передача может быть перехвачена радиостанциями противника. Если мы пошлём больше лучей — то и отразится больше.

Фон Белов посмотрел на своего фюрера. С начала крестового похода против большевиков Гитлер почти всё время пребывал в приподнятом, возбуждённом настроении, но в последние дни снова начал жаловаться на боли в груди. Позавчера на заседании Верховного главнокомандования Вермахта генерал Кейтель опять выступил со своей нелепой критикой плана «Барбаросса», и Гитлер неожиданно схватился за сердце. Теодор Морелль, личный врач фюрера, отпоил его какими-то своими сомнительными пилюлями, но ужас все пережили немалый.