Николай помотал головой, натягивая ушанку. До них донесся сердитый звучный возглас полковника:

— Ионычев! Майор Ионычев! Сергушин, где майор?..

...— Он же летчик! — сердито-удивленно сказал полковник Ионычеву. — Учить надо, но божьей милостью пилот. Но ведь и я, я-то тоже! Я-то не нянька! И потому с этим твоим психологом-характеристиком... характеруном разберись. Черт-те что у тебя в эскадрилье творится! Командиры экипажей за здорово живешь пилотов отчисляют, будто их никто не учил, не выпускал, не проверял. Прям тебе суд в последней инстанции. Спецы-воспитатели...

— Значит, к вам?

— Кого?

— Характеруна, — хмыкнул Ионычев. На лице его было написано явное удовольствие. Полковник пару секунд заинтересованно и тоже явно удовлетворенно наблюдал за ним, потом, спохватившись, резко спросил:

— Зачем?

— Н-ну... — пожал плечами Ионычев.

— Ох... Говорю — сам разберись, комэск. И вот тебе совет. Следи за личным составом. За экипажами. Думай, командир эскадрильи, работай. Там! — Он ткнул перчаткой в белое в черной ночи небо, залепленное снегом. — Там некогда будет. Всем. А твоему протеже учиться и учиться. Летает по средней паршивости, куда хуже, чем следовало бы по его способностям. Талантливый же парень! Ох, Реутов, Реутов! Он научит... В общем, займись им.

— Кем?

— Обоими!

— Есть!

— Что я от тебя хотел? Да! Рабочий план на завтра, то есть на сегодня?

— Товарищ полковник! — изумился Ионычев. — Да завтра ж суббота! Да еще после ночных!

— Правильно! — загремел неожиданно Царев. Ионычев поежился. — И рабочего плана нет! Во, глядите на него! — обратился он зычно в пространство, насыщенное свистом ветра, гулом турбин, перекличкой голосов, метанием прожекторных отсветов. — Стоит вот эдакий эскадронный кавалерист-гусар и думает: «Какую такую хреновину полковник несет?» А? Ведь думаешь?

— Но, командир, я же... — окончательно потерялся Ионычев.

— Вот потому ты и не знаешь, что у тебя в экипажах делается. Слыхал такой термин — микроклимат? Работу не планируешь — это раз. Начстоловой жаловался на экипаж Любшина — плохо едят. Это два. Где они едят, что — ты знаешь? Почему не питаются как положено? Чего глазами хлопаешь? Порядок один и для всех обязательный — питаться они должны здесь. Ни в одном ресторане им не подадут таких цыпляток-шоколадок, как у нас! Экипаж Ганюкова помнишь? Летом как им животики в воздухе прихватило — едва сесть смогли. Молчать, если оправдываться будешь! Это тебе три и четыре. Дальше. Почему штурман экипажа Апухтина в общежитии живет, почему из семьи ушел? Что — тоже не знаешь? А Машков — тоже из твоих штурманов, так, эскадронный? — с ним что? Почему он подал рапорт о переводе на наземную работу?

— Машков? — остолбенел Ионычев.

— Машков! — язвительно повторил полковник. — Твой великолепный Машков! Первоклассный штурман и прекрасный мужик. В чем дело? Семья ведь? У тебя что, в эскадрилье эпидемия семейно-штурманских заболеваний? — Полковник перевел дух и автоматически отдал честь пробегавшему мимо технику, сутулившемуся под ветром. — А насчет этого лейтенанта — молодец. Но теперь ты и Кучеров тяните его и дальше. Но за остальное — ох, держись, майор! Ты, Александр Дмитрич, мое отношение к тебе знаешь — потому и на «ты» с тобой, что ставлю тебя очень высоко. Но! — задрал палец Царев. — Самое главное! Доносятся такие вести, что кое-кто из наземного персонала, расписанного на твои машины, балует «холодным оружием», и боюсь, ты знаешь об этом, по покрываешь, надеешься на свой авторитет. Да-да, угадал! Я про «шпагу» говорю и прочие горячительные напитки. Знаешь, чем это пахнет? Ох, смотри! Не с употреблением — с запахом боремся. Чтоб и духу змия не было!

— Командир! — взмолился аж вспотевший на морозном свистящем ветру Ионычев. — Тут-то я при чем? Чего ж вы чужих подчиненных на меня взваливаете?

— Они обслуживают машины твоей эскадрильи — твою тоже! Думал ты о последствиях? — Царев сердито помолчал, блестя глазами в темноте. Мимо, натужно ревя, прополз ЗИЛ-снегоочиститель; на его подножке стоял рослый солдат в рабочей одежде, сунув голову в кабину машины и что-то командуя, энергично взмахивая свободной правой рукой. Царев поглядел вслед утянувшейся в темноту машине и неожиданно довольным голосом закончил: — Но ночка-то какая замечательная выдалась! А, комэск? Настоящая боевая ночь.

— Да уж!.. — расстроенно махнул рукой Ионычев.

— Обиделся? — вдруг ласково осведомился Царев.

— Несправедливо, командир, — вздохнул Ионычев. — Несправедливо гоняете.

— А ты думал! — почти закричал Царев. — Тебе сколько живых душ доверено — изволь всех и все знать! У нас шутки только одним кончаются. Еще не было летчика, который одну ошибку совершал дважды. Ну, ладно. Хватит с тебя на сегодня. Хорошо отлетал?

— Кто?

— Майор Ионычев — кто ж еще!

— Да нормально, — несчастно сказал Ионычев. — С моим-то экипажем — конечно. — Он подумал, выжидательно глядя Цареву в глаза, и уверенно сказал, как о деле решенном: — Товарищ полковник, разрешите доложить! Мой помощник готов для сдачи всех нормативов на командира корабля.

— Налет?

— Соответствует.

— Пиши бумаги.

— Есть! Спасибо.

— Имей в виду, Ионычев, этот фитиль — не профилактический. Я тобой действительно недоволен. У нас работа специфичная. А Савченко, полагаю, пусть летает у Кучерова — капитан ко мне уже не раз подходил.

— Знаю.

— Что, возражаешь?

— Напротив. Он подходил по нашему общему мнению.

— Ага! — довольно сказал полковник. — Рад. Ну и правильно. С этим психологом он летать не будет: потеряем пилота... Нет, все-тки странная штука! Реутов же отличный летчик. А люди у него не держатся. Грамотно летает, расчетливо, умело...