— Записки? А как фамилия вашего брата?

— Сальников. Но он умер давно, во время блокады. А нашлись только сейчас.

— Сальников… Сальников… Не помню среди довоенных мастеров.

— Он не успел стать мастером, потому что умер совсем рано.

— Вот что… Но занимался теорией в столь раннем возрасте? В смысле, вносил вклад?

Вячеславу Ивановичу показалось, что в голосе Кондрашова ирония. И ответил уверенно и резко:

— Да, вносил!

— Понятно-понятно… Ну что ж, спасибо. Всякое даяние — благо. Так вы хотите их мне вручить?

Вячеслав Иванович хотел швырнуть трубку, но сдержался: пусть пока не верит, прочитает — тогда загорится!

— Да.

— Видите ли, я только что с дороги и слегка приболел, потому не выхожу. Если бы вы смогли занести… Живу я в центре, на Саперном.

— Занесу. Завтра, если можно.

— Давайте завтра. Часов этак в семь.

Завтра Вячеслав Иванович собирался узнавать в справочном адрес Дубровицкой, а в случае удачи и пойти к ней — и вот теперь другой план. Варианты разветвлялись, как в шахматном анализе. Но внутренне Вячеслав Иванович даже обрадовался, что есть предлог немного отложить знакомство с этой противной тетушкой, шоколадницей,как он ее уже звал про себя: ведь ничего приятного разговор с нею не сулил, а у Кондрашова его ожидал триумф.

Никакого торта он к Кондрашову брать не стал, пусть тот сам в благодарность выставляет чего-нибудь. Поколебался, брать или не брать Эрика, — и решил взять, чтобы Кондратов сразу увидел, что к нему пришел человек солидный, а не какой-нибудь проходимец.

Лестница к Кондрашову оказалась черная; при появлении Эрика спаслись в подвал несколько кошек.

И дверь квартиры поцарапанная, необитая, — тренер чемпиона мира, хотя бы и среди юношей, мог бы жить получше. Сам же Кондрашов и открыл. Он оказался худым и высоким, словно мастер не по шахматам, а по баскетболу. Но хоть одет в хороший халат, привез откуда-то из поездки, не иначе.

— Вы тот самый, который вчера звонил?

Голос звучал тихо и вяло, словно Кондрашову не хватало энергии выталкивать воздух из узкой груди так

высоко вверх — в гортань.

— Да. Вы разрешите, я с псом. Он все службы знает, посидит спокойно.

— Пусть посидит.

Кондратов не выказал обычного восхищения, с которым ну буквально все при первом знакомстве смотрят на Эрика.

— Вы и сами раздевайтесь.

А Вячеслав Иванович и не ждал приглашения, уже расстегивал пальто.

Внутри квартира все же выглядела получше, но не так, как должна была бы, по понятиям Вячеслава Ивановича. Видно, Салов — первый ученик, которого Кондрашову удалось вывести на высокую орбиту: еще не успел поездить, обзавестись. Кабинетик совсем маленький, и все равно книги не полностью закрывали стены — а должны были бы до потолка, на темных дубовых полках, и сами книги больше темные, старинные, — вот это стиль для кабинета!

— Ну, показывайте, что у вас, — вздохнул Кондрашов, усаживаясь на простой жесткий стул и Вячеславу

Ивановичу пододвигая такой же.

Вячеслав Иванович достал драгоценную тетрадь.

— Вот. Чтобы вы посмотрели, что это подлинник.

А для вас я снял копию, чтобы оставить.

Два часа сегодня он трудолюбиво переписывал всю эту шахматную алгебру: некогда уже было к машинистке, да и нельзя ей доверить — наделает опечаток, а в шахматах нужна абсолютная точность! Переписал крупными печатными буквами и цифрами, так что читалось легче, чем в типографской книге.

Кондратов взглянул на подлинник только мельком — явно из одной вежливости, — сразу взялся за копию.

Вячеслав Иванович смотрел, как тот читает, и представлял, какие скоро появятся статьи о блокадном мальчике, совершившем настоящий творческий подвиг, о трагически погибшем большом таланте, погибшем, но успевшем оставить людям частицу своего вдохновения.

Читал Кондрашов минуты три, не больше. И протянул Вячеславу Ивановичу красиво переписанную копию.

— Знаете, это совсем детство. Даже не на уровне первого разряда. И нового совсем ничего. Хоть и для

того времени. Жалко, но такое дело.

Вячеслав Иванович вскочил с жесткого стула.

— Да вы же совсем не рассмотрели! Вы и шахматы не расставили!

— По такому случаю мне расставлять не нужно. Так что все это очень трогательно, но практического значения не имеет.

— Да вы представьте, в каких условиях это писалось! Голодный мальчик! При коптилке! Чернила замерзли! И не о хлебе думает, а о шахматах. Чтобы людям осталось! Вы читали приписку?!

— Да-да, я же согласен: очень трогательно. Но в партии имеет значение только сила хода. Кто нашел, при