Шрифт:
12
Вячеслав Иванович лежал не раздеваясь, точно сюда мог достигнуть мысленный сигнал тревоги — оттуда, из Скворцовки, — так чтобы сразу вскочить. Телефон он забыл оставить — значит, только мысленный: ведь не сможет Алла вспомнить номер — вспомнить, да еще сказать вслух, когда ей так трудно дается каждое слово. Значит, только мысленный…
Он лежал в своей комнате — и впервые комната сделалась враждебна ему. Потому что комната давно стала как бы продолжением его самого — скорлупой, раковиной, — а он сейчас был враждебен самому себе.
Не поехал к Альгису, потому что там Клава, которая первой похвалила Скворцовку, — и значит, если бы не она… Если бы не он сам! Вот в чем вся правда!
Если бы не боялся он встречи с Ларисой, разве повернул бы он в сторону Скворцовки?!
Если бы не довольствовался сменяющимися беженетами,не было бы в его мире и самой Ларисы, угрожающей скандалом!
Если бы не усвоил он твердо, что нужно приходить к людям не с пустыми руками, не бесконечный опыт хождений неспуками,не смог бы он мгновенно достать и привезти Старунского, не решился бы поманить доцента интеллигентным конвертом без марки — и не было бы операции, не было бы наркоза!
Да, вся правда в том, что виноват он сам, только он сам! Виноват не сегодняшней виной, виноват уже много лет, вины копились, наслаивались — и вот обрушились разом!
И такая многолетняя хроническая вина — она хуже короткого преступления, потому что перед преступлением легче ужаснуться — и удержаться, остаться незапачканным. Хроническая же вина пропитывает всю жизнь, как жир бумагу, от нее не очиститься, не отбросить от себя — разве что вместе со всем прошлым, со всей жизнью…
Виноват он сам… Виноват он сам… Виноват уже много лет…
И тут Вячеславу Ивановичу почудилось, что он уловил мысленный сигнал тревоги. Он натянул поспешно полосатые пижамные брюки вместо привезенных Альгисом городских — сообразил, что легче будет пройти внутрь в казенном, — накинул белый халат, сверху зеленое пальто, тоже от Альгиса… И выбежал. Он бежал по пустынному Невскому, бежал легко — если бы сейчас имела хоть какое-то значение его тренированная легкость бега!
В приемном отделении никого не было, кроме храпевшей на топчане санитарки. Наверху, в родильном зале, свет был притушен — Вячеслав Иванович испугался, что свет притушили, потому что уже не нужен, уже все… Но нет, Алла лежала в своей одинокой кровати у стены — словно на берегу океана. Дышала. Спала. Рядом на стуле сидя дремала Таня. И никого больше. Уехала бригада, отставлены штативы с лекарствами, не тянутся к Алле шланги от них…
— А?.. Кто? — Таня очнулась, услышав шаги.
— Ну что? Моча пошла?
— Это вы… Нет.
— Значит?..
Таня опустила голову.
Вячеслав Иванович принес стул и уселся рядом.
Странное наступило состояние: Вячеслав Иванович знал и не знал одновременно — знал, что надежды больше нет, и словно бы отключал это знание, отключал и надеялся. Только такое знание-незнание и давало возможность ждать, жить. Ведь виноват он сам — и что мелкие вины здешних врачей перед его виной!
Вдруг возникла эффектная заведующая. Таня вскочила и начала докладывать. Вячеслав Иванович не прислушивался— что обнадеживающего она могла сказать… Потом зазвучал резкий решительный голос заведующей:
— Надо переводить! Надо немедленно переводить!
Сейчас я договорюсь.
Вячеслав Иванович очнулся:
— Что? Что она?
— Будут переводить на искусственную почку.
— Я же говорил!.. Значит, можно!.. Это куда?
Надежда подхватила и понесла.
— Сейчас… Вот подключат… Очистится кровь… Искусственная моча…
— Это в ГИДУВ, — коротко сказала Таня, будто и не слышала его бессвязного ликования.
Алла спала, все спала. Ну и хорошо, пусть проснется, когда начнет работать искусственная почка. Во сне постаревшее лицо было хоть спокойным… Но оно снова помолодеет, снова помолодеет!
Снова появилась заведующая, осмотрела Вячеслава Ивановича критически:
— Раз вы здесь, хоть помогите с носилками. У нас плохо с санитарами.
— Ну конечно! Еще бы! Я и один!..
В коридоре, когда проносили носилки, он увидел плачущую Таню. И чего она плачет, когда все будет хорошо, когда вот скоро включат искусственную почку, которая, наверное, похожа на космический аппарат!
Носилки по рельсам вкатили в машину — чем-то Вячеславу Ивановичу не понравились эти рельсы, что-то смутно напомнили, — другой санитар, с которым вместе он нес Аллу, уселся впереди с шофером, Вячеслав Иванович поместился в фургоне, счастливый, что никто не оспаривает у него место рядом с Аллой. Та тихо дремала. Кажется, ее чем-то укололи перед самым отъездом. За матовыми окнами не разобрать было улиц, по которым ехали.