Я доехала туда за пятнадцать минут, рекордное время. В окнах горел свет, хотя вывеска и внешнее освещение были погашены. Я припарковалась прямо перед входом, выскочила из машины и тут увидела нечто ужасное.

Стеклянная дверь и окна разбиты, весь тротуар усеян осколками стекла. Даже если бы дверь оказалась заперта, я смогла бы легко открыть ее. Я вошла и обнаружила, что магазин просто разнесли. Фонтанчики продолжали журчать, играла музыка, но в зале царил полный хаос. Книжные полки опрокинуты, статуэтки разбиты вдребезги, витрины с украшениями расколочены.

— Эрик? — крикнула я, пробираясь в глубь магазина.

Тишина. Я подошла к кассе — кассовый аппарат перевернут, деньги пропали, думаю, из сейфов тоже вынесли все подчистую.

Я прошла в складское помещение и тут услышала какой-то шорох. Я обернулась, испуганно озираясь, и увидела чью-то руку, торчавшую из-за стойки. Это оказался Эрик. Он лежал на полу и был мертвенно-бледен, несмотря на смуглую кожу. Рукой он держался за рану на животе, из которой хлестала кровь. Он смотрел в одну точку, и на секунду мне почудилось, что он мертв. Но потом его веки дрогнули, и он посмотрел на меня:

— Мисс Кинкейд…

Я набрала телефон службы спасения, срывая с себя тренчкот, и прокричала в трубку, чтобы они немедленно прислали «скорую», а сама прижала тонкую ткань к ране, пытаясь остановить кровотечение. Бесполезно, ткань моментально пропиталась кровью.

— Пожалуйста, молчи, — умоляла я, увидев, как зашевелились его уже начинающие синеть губы. — Они сейчас приедут. Все будет хорошо.

Мне хотелось задать тысячу вопросов: что случилось, кто это сделал. Но все это не имело никакого значения, лишь бы удалось спасти его. К тому же и так было ясно: в магазин ворвались грабители, а он попытался остановить их. На стене я заметила два следа от пуль, происхождение раны тоже очевидно — третий выстрел попал в цель.

— Мисс Кинкейд, — едва слышно прохрипел он.

— Ш-ш-ш, тише. Поговорим потом, когда приедут врачи, а пока побереги силы.

— Потом не будет, — выдохнул он и, клянусь, попытался улыбнуться. — Для… меня… не будет…

— Они появятся здесь через пять минут, — уговаривала его я.

— Не важно. Слишком слаб… Слишком много крови…

— Нет, — в отчаянии закричала я. — Нет, — повторила я, чувствуя, что у меня сейчас начнется истерика.

Я понимала — он прав. Он потерял слишком много крови и еще не умер только потому, что от ран в живот умирают не сразу. Даже если бы «скорая» приехала прямо сейчас, врачи не успели бы спасти его. К тому же он немолод и недавно болел, его организм не справится с этим. Однако я не сдавалась:

— Послушай, все будет хорошо…

— Это вы меня послушайте.

Его слова не звучали как приказ, но я тут же замолчала. Его рука вцепилась в меня.

— Это не ваш контракт.

Я совершенно растерялась, думая только о нем и о его магазине. А потом до меня дошло.

— Забудь о моем контракте. Тебе сейчас не до этого.

Он сжал мою руку еще сильнее.

— Должен быть ещё один контракт. Второй.

— Что??? Нет. Этого не может быть. Я точно знаю. Один контракт за одну душу. Я сама подписала его. Пожалуйста, давай не будем об этом.

— Найдите его, — закашлялся он, на губах выступила кровь. — Найдите… его.

— Найду, найду.

Я была готова пообещать ему все, что угодно, но он говорил сущую бессмыслицу. Однако мое обещание успокоило его, и он немного расслабился, насколько это возможно, если учесть, какую жуткую боль он испытывал. Я нетерпеливо выглянула в окно, ожидая, когда уже подъедут машины с сиренами.

— Скоро приедут, — сказала я.

— Слишком поздно… но вы… вы можете избавить меня от страданий…

Он едва мог говорить, и я наклонилась к нему. Не сразу поняв, что он имеет в виду, я слегка передвинула повязку из плаща, хотя, впрочем, абсолютно бесполезно, и ответила:

— Я стараюсь.

— Поцелуй… Всего один поцелуй…

Я посмотрела на него, онемев от удивления.

— Нет… что ты. Это убьет тебя.

Я прекрасно понимала, что несу чушь. Эта пуля все равно убьет его. Он умрет. Всего один поцелуй. Он хотел, чтобы я приблизила смерть, поцеловав его, совсем как Люк. Я сделала так всего один раз и надеялась никогда не делать этого снова. Может, это, конечно, и акт милосердия, но я казалась себе убийцей. Я могла облегчить его кончину, но все-таки покачала головой: