Шрифт:
А хорошо Боткин потрудился, подумал про себя генерал. Портретик составили прекрасный.
– Мертвый? – переспросил.
– Так ему же в сердце рельс вогнали! – с недоумением ответствовал врач «Скорой».
– Наш, – подтвердил санитар труповозки.
– Я спрашиваю вас, он умер?!! – повысил голос Бойко.
Врач пожал плечами, склонился над студентом Михайловым и, потрогав шейную артерию, тотчас переменился в лице.
– Стучит… – проговорил.
Генерал выругался.
– Значит, так, – скомандовал затем Иван Семенович, – повезете в Боткинскую! Умрет в пути, под суд пойдете!..
Неожиданно сквозь милиционеров, врачей и омоновцев протиснулся маленький человечек и, поглядев, как из груди человека выдергивают рельс, заойкал, запричитал и заплакал вдобавок.
– Вы его знали? – живо спросил генерал.
– Нет, – утер слезы Ягердышка.
– Тогда какого черта вы здесь?!!
Ягердышку было подхватили под руки и хотели унести с места происшествия, как он вдруг воскликнул:
– Я видел того, кто убивал его!..
12.
Он лишь один раз обернулся…
Она была увлечена кормлением ребенка, и он пошел дальше – огромный белый медведь! И вовсе он не был ассирийским!..
Он ни о чем не думал и ни о чем не сожалел, просто шел несколько дней, пока солнце не заставило его мощные лапы подломиться.
Более медведь не сопротивлялся.
Он выполнил свое предназначение, подсказывал инстинкт, и теперь зверь лежал, зарывшись носом в песок.
Через несколько часов слетелись главные его враги – падальщики. Они вразнобой клокотали, словно обсуждали, кто первый отважится на нападение. Взмахнул крыльями самый старый, с окровавленной шеей, в общем-то и не голодный. Подлетел к огромному куску мяса и нагло клюнул в правую ляжку…
Он боли не почувствовал, а глаза ничего не видели.
Он был похож на бабочку-однодневку, которая еще утром радует глаз своим свежим мельтешением, а к вечеру валяется где-то блеклым ошметком…
И тогда они набросились на него всей стаей…
Рвали мясо, уже не страшась его сильных лап и мощных челюстей, отпихивая друг друга, щиплясь от жадности…
Он все еще был жив, но сейчас, в последние минуты, ему казалось, что он только начинает существовать, что вот оно, материнское брюхо с самым главным во Вселенной – торчащим соском, вскармливающим все живое… И все в душе его было благостно, потому и умер он быстро и тихо. А Господь дал ему чудо не чувствовать смертельной боли…
И куда исчезают души животных?..
Ягердышка был удостоен чести ехать в генеральной машине под вой сирен.
Впрочем, генерал во время поездки ни о чем не спрашивал, а потому чукча имел возможность думать.
Точнее, он сначала вспомнил ночной приход братьев Кола и Бала, которые потребовали Spearmint, на что Ягердышка разгневался справедливо, приведя довод, что выдал братьям жвачки до второго летнего месяца.
– Съели, – последовал короткий ответ.
– Ваши проблемы, – развел руками чукча. – Не есть надо было, а жевать. Другой жвачки у меня нет.
Его били по лицу с удовольствием, а потом случаем увидели драку на улице. Необычные перемены произошли с Кола и Бала, когда они в тусклом фонарном свете разглядели физиономию Арококо Арококовича.
– Он! – прошептал с ужасом Кола.
– Он! – подтвердил Бала.
Ошеломленный Ягердышка сумел заметить, что после того, как косорылый вогнал блондину рельс в сердце, он вдруг посмотрел в окно его номера и лукаво подмигнул братьям.
Здесь с духами произошло и вовсе непонятное.
Кола и Бала поклонились Ягердышке в пояс и, сказав: «Не поминай лихом», – вдруг из плотного состояния перешли в текучее, а затем, словно сигаретный дым, просочились в приоткрытую форточку и уплыли к месту преступления.
Далее косорылый пригнулся к земле носом, словно след брал, и помчался зверем куда-то. Его кряжистый бег сопровождали две бесплотные тени. Кола и Бала летели за Арококо Арококовичем, закрыв глаза и слегка высунув языки.
Для лучшего воздухообмена, решил тогда чукча…
А потом они приехали в следственный изолятор, и генерал, представившись Иваном Семеновичем, предложил узкоглазому свидетелю кофе или чай с бутербродами.
Ягердышка согласился на чай и пил его, не вынимая из стакана кипятильника. Вода кипела, но свидетель, казалось, не обращал на то никакого внимания.
– Не обожжетесь? – поинтересовался генерал.
– Привык.
– Откуда будете? Из мест каких прибыли?
Под земляничную конфетку Ягердышка обрисовал генералу все свои жизненные перипетии. Рассказал об Укле – жене, о старике Бердане, который знавал еще Ивана Иваныча Беринга, такой он старый – Берддн. Признался в нелегальном переходе российской границы, поведал о жизни в Американских Штатах, о шамане Тромсе и его брате, аляскинском адвокате, и о медвежонке, который бродит сейчас по Крайнему Северу, и одиноко ему наверняка.